Смирнов а.а почему сталинские соколы воевали хуже люфтваффе м 2017

Смирнов а.а почему сталинские соколы воевали хуже люфтваффе м 2017

Смирнов а.а почему сталинские соколы воевали хуже люфтваффе м 2017

АНДРЕЙ СМИРНОВ
ПОЧЕМУ «СТАЛИНСКИЕ СОКОЛЫ» ВОЕВАЛИ ХУЖЕ ЛЮФТВАФФЕ? «ВСЁ БЫЛО НЕ ТАК!»


ПРЕДИСЛОВИЕ

Пожалуй, не будет преувеличением утверждать, что до 1988–1989 гг. изучение истории Великой Отечественной войны в нашей стране преследовало не столько научные, сколько пропагандистские цели. Военные историки, по существу, должны были заниматься антинаукой: вместо того, чтобы, выявляя, критикуя и анализируя исторические источники, устанавливать истину, им приходилось комментировать, иллюстрировать и пропагандировать истину, установленную за них, априори, – истину, спущенную из коридоров власти и призванную эту власть укреплять. От советского военного историка требовался, по существу, лишь подбор фактов, «зримо показывающих» «преимущества советского общественного и экономического строя», «превосходство военной организации социалистического государства над военной машиной фашистской Германии», «руководящую роль Коммунистической партии в организации отпора врагу», «несокрушимое морально-политическое единство советского народа», «массовый героизм советских людей», «высокое боевое мастерство советских воинов» – и т. д. и т. п. Если же таких фактов не хватало или не было совсем, то их попросту придумывали – занимаясь, таким образом, той самой фальсификацией истории, в которой в СССР не уставали обвинять «буржуазных исследователей». Приведем лишь один пример. «Пехота мало маневрирует, не применяет методов обхода и окружения, действует в большинстве случаев в лоб» – так оценивались действия войск 11-й гвардейской армии в Орловской операции (июль 1943 г.) в составленном вскоре после этих событий докладе представителя Генштаба при Западном фронте полковника А.И. Харитонова1. А вот что можно прочесть о тех же действиях в мемуарах бывшего командующего 11-й гвардейской И.Х. Баграмяна (являющихся, как и большинство мемуаров советских военачальников Великой Отечественной, не столько собственно воспоминаниями, сколько попыткой исторического исследования): «Командиры полков избегают брать сильно укрепленные высоты и населенные пункты лобовыми атаками, стараются обходить их с флангов, нападать с тыла»2…

Реальные же, но неудобные для пропаганды «славного прошлого советских Вооруженных сил» факты либо отрицались, либо замалчивались, либо на худой конец тщательно ретушировались и представлялись полубезобидными «временными неудачами», «определенными трудностями» и «отдельными недостатками»… Столь же «научной» была и критика нелестных для советской стороны оценок, содержавшихся в источниках и литературе противоположной стороны, например в мемуарах немецких военачальников. Эти оценки – если они вообще не замалчивались – попросту, без какой-либо аргументации, объявлялись «клеветой» и «измышлениями»…

Соответственно, принижались успехи и замалчивались сильные стороны врага – сплошь и рядом изображавшегося чисто по-пропагандистски, в карикатурном виде. Ярким выражением этого преобладания пропаганды над наукой, эмоций над трезвым анализом были пропагандистски-пренебрежительные термины и обороты, характеризовавшие немецкую армию и проникшие не только в научно-популярные, но и в научные (по форме) советские издания: «гитлеровские вояки», «фашистские стервятники», «воздушные пираты», «вражеские орды» и т. п. Противник, по существу, не изучался советскими военными историками вообще!

Можно указать и на несколько действительно научных, лишенных пропагандистской заданности доперестроечных отечественных работ по истории Великой Отечественной войны – работ, которые предназначались для военного читателя (Советской Армии все-таки требовалось извлекать опыт из своих неудач). Но эти работы носили закрытый характер. Открытые же более или менее объективные исследования по этой тематике стали появляться лишь с 1988 г. Однако примерно с 1995-го официальная отечественная военно-историческая наука все в большей и большей степени возвращается к советским традициям изучения истории Великой Отечественной – к традициям подмены исследования пропагандой. После выхода в 1998 г. весьма информативных и добротных в научном отношении четырехтомных очерков «Великая Отечественная война. 1941–1945» научный уровень работ, выходящих под эгидой российского Министерства обороны, вновь стал, как правило, откровенно убогим, а порой и нулевым. Как на характерный пример можно указать на комментарий «Военно-исторического журнала» (официального издания Генерального штаба Вооруженных cил России) к одной из своих документальных публикаций 2001 г. Опубликовав описание боевых действий мотострелкового полка, составленное в июле 1941 г. его командиром и рисующее действия полка геройскими и эффективными, редакция объявляет, что эти записки «начисто опровергают и расхожее ныне в обществе мнение, согласно которому летом 1941 г. войска Красной Армии якобы поголовно были охвачены паникой и, не оказывая противнику упорного сопротивления, беспорядочно отступали»3. Не говоря уже о том, что достоверность опубликованного источника требует проверки – ведь командир полка заинтересован в том, чтобы представить действия своей части в лучшем свете! Напомним, что стрелковых и мотострелковых полков в Красной Армии летом 1941 г. было несколько сотен, и делать столь глобальный вывод на основании сведений о боевой работе лишь одного из них, мягко говоря, некорректно. Впрочем, что говорить о научной корректности, если комментаторы не замечают даже того, что описываемый в их публикации полк в состав Красной Армии вообще не входил (он принадлежал к войскам НКВД)! Что говорить о научной корректности, если публикатор документа не знает даже того, что общепринятое в те годы сокращение «к/р» означало не «криминальный» (!), а «контрреволюционный», – а редакция этой его ошибки не замечает и не исправляет! В том же периодическом издании снова и снова приводят фантастическую цифру в 57 000 уничтоженных советскими ВВС немецких самолетов4 – хотя из опубликованных в СССР еще в 1957 г. данных службы генерал-квартирмейстера люфтваффе видно, что такой величины могло достичь лишь общее количество уничтоженных и поврежденных (в том числе и совсем незначительно) немецких самолетов – и не на советско-германском, а на всех фронтах Второй мировой войны5… В общем, стремление к более или менее объективному изучению истории Великой Отечественной в России сейчас является уделом почти исключительно независимых исследователей, среди которых, однако, также встречаются и дилетанты в науке.

Все вышесказанное относится и к такому аспекту, как боевые действия авиации на советско-германском фронте. Имеющиеся несколько общих работ6, во-первых, затрагивают боевую работу лишь советских ВВС, а во-вторых, страдают всеми пороками советской военно-исторической науки (точнее, военно-исторической пропаганды) – бедностью приводимого фактического материала, бездоказательностью важнейших выводов, пропагандистским суесловием, наконец, просто лживостью. Характерна пометка, сделанная трижды Героем Советского Союза А.И. Покрышкиным на полях книги «Советские Военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» напротив того места, где поются дифирамбы тактике советской истребительной авиации в апрельских боях 1943-го над кубанской станицей Крымская, где говорится о «ярко выраженном наступательном характере» этих боев, о том, что «удачно было организовано взаимодействие между родами авиации», об успешном применении крупных групп истребителей, «которые отгоняли патрулирующих вражеских истребителей или связывали их боем» и т. д. «Все было не так», – кратко написал участвовавший в этих схватках Александр Иванович7… Подлинно научного подробного исследования по истории боевого применения авиации на советско-германском фронте – свободного от идеологической заданности, основанного на достоверных источниках как советского, так и немецкого происхождения – у нас по-прежнему нет.

Естественно, создание такого труда – работа не для одного исследователя, и займет оно годы. Но, так или иначе, по-прежнему сохраняет свою актуальность идея, предложенная нами еще в 2005 г., в первом издании данной книги, – сделать хотя бы набросок, эскиз такого исследования. Ведь за последние 20 лет (примерно с 1992 г.) благодаря усилиям независимых российских, белорусских и украинских исследователей – из которых здесь должны быть названы прежде всего В.И. Алексеенко, Н.Н. Баженов, В.Г. Горбач, М.В. Зефиров, Д.М. Дёгтев, К.Ю. Косминков, В.Р. Котельников, С.П. Кульбака, А.Н. Медведь, М.Э. Морозов, В.А. Обухович, В.И. Перов, О.В. Растренин, В. Раткин, А.И. Русецкий, Ю.В. Рыбин, М.С. Солонин, Д.Б. Хазанов и А.И. Харук – создан уже немалый задел материалов для написания научной истории боевого применения советских и немецких ВВС в Великой Отечественной войне. Исследуя частные вопросы истории советской и немецкой авиации и борьбы в воздухе в годы Второй мировой войны, эти авторы привлекли множество новых источников, среди которых не только ранее не изучавшиеся документы советских ВВС из фондов Центрального архива Министерства обороны России и Центрального военно-морского архива, но и документы люфтваффе, а также воспоминания пилотов люфтваффе и написанные уже в постперестроечные времена воспоминания советских летчиков-фронтовиков – воспоминания, уже не «приглаженные» советской цензурой и потому являющиеся источником просто бесценным! (Вообще, заслуги постперестроечных собирателей и публикаторов подобных воспоминаний – С. Анисимова, Н.Г. Бодрихина, В. Вахламова, А. Дикова, А.В. Драбкина, Г. Койфмана, О. Корытова, И. Крамника, В. Раткина, А. Серых, А. Сухорукова, А. Юрченко, А. Яковлева и других – перед отечественной исторической наукой без преувеличения неоценимы: не забудем, что ветеранов-фронтовиков с каждым годом становится все меньше). Белорусские историки впервые опубликовали на русском языке известное исследование бывшего генерала люфтваффе В. Швабедиссена8 – представляющее собой, по существу, свод немецких источников по истории боевой работы советских ВВС на советско-германском фронте.

Огромную работу по сведению воедино фактического материала по истории люфтваффе, содержащегося в западной историко-авиационной литературе, проделал в последнее десятилетие М.В. Зефиров.

В общем, за последние два десятилетия в научный оборот введено множество новых фактов, рисующих нам историю боевых действий советских ВВС и люфтваффе в Великой Отечественной войне в совершенно ином, нежели в доперестроечные времена, свете. Фактов этих накопилось уже столько, что появилась возможность (а равно необходимость) перейти к их обобщению и анализу – и на этой основе заново или впервые исследовать целый ряд аспектов вышеназванной проблемы.

Предлагаемая работа и представляет собой попытку такого обобщения и анализа. Это отнюдь не история боевых действий авиации в Великой Отечественной войне. Целью автора является лишь:

1) подвести – хотя бы в первом приближении – итоги боевой работы советских и немецких ВВС на советско-германском фронте;

2) выявить причины, обусловившие ту или иную степень эффективности действий этих ВВС.

При этом автор счел возможным ограничить объект исследования тремя основными видами военной авиации Второй мировой войны – истребительной, штурмовой и бомбардировочной, – оставив за рамками работы деятельность авиации разведывательной, минно-торпедной, корректировочной и транспортной.

Первое издание этой книги9 вышло в свет в ноябре 2005 г. (в выходных данных указан 2006 г.) – как раз накануне второго (после 1992 г.) вала публикаций источников и независимых исследований, освещающих боевые действия в воздухе на советско-германском фронте. Готовя рукопись второго издания – вышедшего в октябре 2010 г. в издательстве «Яуза»10, – автор постарался в максимальной степени использовать эти источники и фактический материал этих исследований и учесть новые выводы исследователей. Это позволило не только обогатить книгу фактическим материалом, но и уточнить или сделать более доказательными целый ряд выводов и оценок.

Подобная же работа проделана автором и при подготовке данного, третьего, издания, оказывающегося, таким образом, в очередной раз исправленным и дополненным.

Как и раньше, автор считает необходимым оговорить свой принципиальный отказ от общепринятого сейчас в историко-авиационной литературе использования вместо полных наименований авиационных подразделений, частей, соединений и объединений аббревиатур. Конечно, это ведет к увеличению объема текста – но, по твердому убеждению автора, то, что допустимо в специальных военных и технических изданиях, не всегда выглядит уместным в тексте исторического исследования. Поэтому вместо, например, 32 ГИАП у нас всегда будет значиться 32-й гвардейский истребительный авиаполк, вместо III/KG27 – III группа 27-й бомбардировочной эскадры, вместо 9./StG3 – 9-й отряд 3-й пикировочной эскадры – и т. д. Обозначения немецких самолетов будут приводиться не русифицированные (Ме-109, Ю-88 и т. п.), а оригинальные немецкие (Bf109, Ju88 и т. п.). Мы считаем себя также вправе вернуться к первоначальному, соответствующему правилам русского словообразования, написанию прилагательного, образуемого от существительного «большевик» – «большевицкий».


ПРИМЕЧАНИЯ

1 Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15 (4–4). М., 1997. С. 366.

2 Баграмян И.Х . Так шли мы к победе. М., 1988. С. 396.

3 Выстояли в пекле первых боев // Военно-исторический журнал. 2001. № 5. С. 22.

4 Корнуков А.М . Военно-Воздушные Силы Отечества: этапы большого пути // Военно-исторический журнал. 2001. № 8. С. 10.

5 См.: Мировая война. 1939–1945 гг. М.; СПб., 2000. С. 719–722.

6 Советские Военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1968; Тимохович И.В . Оперативное искусство советских ВВС в Великой Отечественной войне. М., 1976; Кожевников М.Н. Командование и штаб ВВС Советской Армии в Великой Отечественной войне. 1941–1945. М., 1985.

7 Цит. по: Тимофеев А.В. Покрышкин. М., 2003. С. 276–277.

8 Швабедиссен В. Сталинские соколы. Анализ действий советской авиации в 1941–1945 гг. Минск, 2001.

9 Смирнов А. Боевая работа советской и немецкой авиации в Великой Отечественной войне. М., 2006.

10 Смирнов А. «Соколы», умытые кровью. Почему советские ВВС воевали хуже Люфтваффе? М., 2010. В этом издании были также устранены следы малограмотной правки рукописи первого издания редакторами издательства «АСТ» – правки, которая была осуществлена без ведома автора и которая не только сделала местами корявым стиль изложения, не только нарушила во многих случаях правила оформления ссылок на источники и литературу, но и исказила смысл целого ряда фраз (особенно в первой части книги).


ЧАСТЬ I ИСТРЕБИТЕЛЬНАЯ АВИАЦИЯ


ГЛАВА I ИТОГИ БОЕВОЙ РАБОТЫ ИСТРЕБИТЕЛЕЙ НА СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКОМ ФРОНТЕ

1. ПО КАКИМ КРИТЕРЯМ ОЦЕНИВАТЬ ЭФФЕКТИВНОСТЬ ДЕЙСТВИЙ ИСТРЕБИТЕЛЬНОЙ АВИАЦИИ?

Конечной целью истребительной авиации является обезопасить свои наземные войска и другие рода своей авиации от воздействия воздушного противника. В последнее десятилетие в нашей стране как исследователями, так и летчиками-фронтовиками все чаще проводится та мысль, что только фактом достижения или недостижения этой конечной цели и определяется эффективность действий истребительной авиации. При этом читателя подводят к другой мысли – о недостаточной эффективности действий немецких истребителей и достаточной эффективности действий истребителей советских. Ведь немецкие летчики-истребители, указывают сторонники этой точки зрения, стремились прежде всего к тому, чтобы сбить побольше самолетов противника – неважно, каких! – и понести при этом как можно меньше потерь самим. Поэтому они пренебрегали непосредственным сопровождением своих бомбардировщиков и штурмовиков (ведь «привязанному» к этим последним, лишенному свободы маневра истребителю очень трудно «подловить» вражеский самолет, зато шансы быть сбитым самому очень велики) и позволяли тем самым советским «ястребкам» срывать бомбовые и бомбоштурмовые удары по советским войскам. А группы советских бомбардировщиков и штурмовиков, продолжают разбираемые нами сейчас авторы, немцы атаковывали только в момент выхода тех из атаки (когда краснозвездный самолет переставал быть прикрыт с хвоста самолетом, идущим за ним), а то и вообще не атаковывали – если считали, что условия для этого невыгодны, что риск при прорыве сквозь истребительное прикрытие и/или сквозь сосредоточенный огонь воздушных стрелков слишком велик, т. е. сам удар по своим наземным войскам немцы сорвать не пытались. Советские же летчики-истребители гнались не за количеством сбитых, а за тем, чтобы не дать противнику нанести удар по советским войскам и не дать ему помешать действиям советских ударных самолетов1.

Но, во-первых, подобные высказывания искажают действительность. Достаточно обратиться к сделанным в последние годы (и опубликованным А.В. Драбкиным) записям бесед с советскими летчиками-фронтовиками, чтобы убедиться в том, что приурочивание истребителями люфтваффе своих атак на советские ударные самолеты (штурмовики Ил-2 и бомбардировщики Пе-2) к моменту выхода тех из атаки отнюдь не было «стандартной» (по выражению М. Солонина2) ситуацией. Если воевавший в 31-м истребительном авиаполку Л.З. Маслов замечает, что атаковать Ил-2 на подходе к цели немцы «не любили», то ветеран 12-го истребительного авиаполка ВВС ВМФ В.А. Тихомиров свидетельствует, что «атаковали они как придется – и меньшим числом, и большим, и на подходе, и на отходе, и смело, и настойчиво». То же следует и из воспоминаний сражавшегося в 21-м истребительном авиаполку ВВС ВМФ Н.П. Цыганкова и воевавших в 814-м (ставшим затем 106-м гвардейским) истребительном К.Г. Звонарева и Н.Е. Беспалова. А постоянно сопровождавший Ил-2 ветеран 867-го (затем – 107-й гвардейский) истребительного И.И. Кожемяко вообще утверждает, что «немцы чаще атаковали «илов» на подходе к цели» (хотя «могли и на отходе, на преследовании») и никогда не воздерживались от атак («хотя бы один раз, но обязательно попытаются»). Из воспоминаний К.Г. Звонарева явствует, что еще летом 1944 г. немецкие истребители могли атаковать и в момент нахождения Ил-2 над целью (обычно они не делали этого из-за чрезмерно большого риска попасть под снаряды своих же зениток); это подтверждает и целый ряд эпизодов, описанных В.Г. Горбачом в его монографии о действиях советских ВВС в Курской битве. Из этой же работы – и даже из тех немногочисленных описаний боев «пешек» с истребителями, которые приведены в последней монографии А.Н. Медведя и Д.Б. Хазанова о самолете Пе-2, – видно, что еще на подлете к цели не раз атаковывались и советские бомбардировщики3…

Да и советские истребители правило «лучше не сбить ни один «мессершмитт», но и не потерять ни один из сопровождаемых Ил-2 или бомбардировщиков, чем сбить три «мессера», но потерять хотя бы один сопровождаемый ударный самолет», стали жестко соблюдать только с конца 1943 г. До этого обычной была ситуация, описанная в директиве командующего ВВС Красной Армии А.А. Новикова от 7 июля 1943 г.: при встречах с немецкими истребителями советские «легко ввязываются с ними в бой, отрываясь от прикрываемых групп и часто теряют их»; это не раз происходило и в начавшейся 5 июля Курской битве4… До конца 1943-го пилоты краснозвездных «ястребков» отнюдь не были настойчивы и в попытках срывать удары немецких бомбовозов. «Все сообщения командиров немецких бомбардировочных подразделений, – писал анализировавший в конце 50-х действия советских ВВС генерал люфтваффе В. Швабедиссен, – свидетельствуют, что в 1941 г. советские истребители не представляли угрозы соединениям немецких бомбардировщиков и часто избегали боя с последними» (а также и с пикирующими бомбардировщиками «Юнкерс» Ju87); не проявляли они и «необходимого упорства в атаке»5. «Фактами на Калининском, Западном, Сталинградском, Юго-Восточном и других фронтах, – значилось и в приказе наркома обороны СССР № 0685 от 9 сентября 1942 г., – установлено, что наша истребительная авиация, как правило, действует очень плохо и свои боевые задачи очень часто не выполняет. Истребители наши не только не вступают в бой с истребителями противника, но избегают атаковывать бомбардировщиков»6. Еще в июле 1943-го, во время оборонительного сражения на Курской дуге, пехота, по словам командующего 16-й воздушной армией Центрального фронта С. И. Руденко, «в один голос заявляла, что истребители ее не защищают, не дерутся с бомбардировщиками, а скрываются в тыл»7. Согласно советским же документам, так было и на наступательном этапе Курской битвы – в Орловской и Белгородско-Харьковской операциях. «Ястребки» 1-й воздушной армии Западного фронта, прикрывавшие в середине июля 5-й танковый корпус, «в очень редких случаях вступали в бой с бомбардировщиками противника, вообще вели борьбу вяло, не проявляя упорства», а часть истребителей 2-й воздушной армии Воронежского фронта еще и в начале августа 1943 г. стремилась так «прикрывать» свои войска, чтобы по возможности не встретиться с немецкими бомбовозами, а, «появляясь на поле боя в период нахождения там авиации противника, в большинстве случаев от боя уклонялась»8.

Во-вторых, немецкая истребительная авиация просто не могла позволить себе действовать по принципу, который ее российские критики считают единственно оправданным с военной точки зрения – «умри, а прикрытие обеспечь, без всякого «следующего раза»9. Действия ее по этому принципу очень скоро закончились бы полным ее уничтожением. Ведь ее численность на советско-германском фронте – сначала из-за весьма ограниченного выпуска Германией истребителей, а затем из-за необходимости противостоять мощной авиации США и Англии – была очень ограниченной (на 1 января 1943 г. на советско-германском фронте насчитывалось около 12 300 советских самолетов, но только 395 немецких дневных истребителей, на 1 января 1944 г. – соответственно 13 400 и 47310). В тех условиях постоянной нехватки сил, в которые ее поставило военно-политическое руководство Германии, немецкая истребительная авиация после 1943 г. (когда от 2/3 до 3/4 ее сил стало поглощать противодействие англо-американскому воздушному наступлению на Рейх, а советские ВВС не только резко выросли количественно, но и перешли к более эффективной тактике) в принципе не могла нейтрализовать советские и обеспечить действия своих ударных самолетов. И максимум возможного для нее при том минимуме сил, которые у нее имелись , она могла сделать, только отказываясь от принятия боя в невыгодных условиях. В 1944–1945 гг. советские ударные самолеты летали уже большими группами и сохраняли компактный строй – что уменьшало число направлений, с которых самолет могут атаковать истребители, и позволяло концентрировать на атакующем оборонительный огонь сразу нескольких машин. А истребители сопровождения стали действовать двумя группами – одна из которых связывала боем атакующего противника, а другая держалась рядом с прикрываемыми в качестве второй линии обороны. Поэтому немецкие истребители атаковывали группы штурмовиков и бомбардировщиков, только если имелась возможность сделать это внезапно. Прорываясь «в середину кружившейся толпы» самолетов, подчеркивал, описывая зимние бои 1945-го в Венгрии и Словакии, Г. Липферт из II группы 52-й истребительной эскадры люфтваффе, «я получил бы множество попаданий» и «должен был бы повернуть домой, так и не сбив ни одного вражеского самолета», а внезапными атаками на замыкающие группу машины «почти в каждом вылете одерживал победу, сам не получая попаданий»11. И, между прочим, применяя такую тактику в ходе немецкого контрудара у озера Балатон в январе 1945 г., части 52-й и других истребительных эскадр довели долю жертв истребителей в общей величине боевых безвозвратных потерь штурмовиков 17-й воздушной армии 3-го Украинского фронта примерно до 50 % – хотя в среднем в советской штурмовой авиации она составляла тогда лишь 26 %. Иными словами, боевая живучесть Ил-2 (составлявшая тогда 85–90 вылетов на одну безвозвратную боевую потерю) в январских боях в Венгрии уменьшилась вдвое (до 45 вылетов)12 именно из-за немногочисленных немецких истребителей… Характерно, что и в советских ВВС летчики, например, 13-го истребительного авиаполка, столкнувшись в 1942 г. под Сталинградом с численным превосходством противника, перешли к точно такой же тактике. «Мы, – вспоминает бывший летчик 13-го иап С.Д. Горелов, – старались ловить оторвавшиеся одиночные самолеты или мелкие группы, тут же сбивать их и отходить». Не случайно и то, что, по его словам, немцы перестали ввязываться в открытые воздушные бои («только когда появлялись внезапно, могли нас атаковать или где-то какого-то отстающего прихватить») именно после Курской битвы – когда разрыв в численности немецких истребителей и мощнейшей 2-й воздушной армии 1-го Украинского фронта (в составе которой летал тогда ставший 111-м гвардейским полк Горелова) стал совсем велик…13

В общем, отказ от действий по принципу «умри, а прикрытие обеспечь» свидетельствует о недостаточной эффективности военно-политического руководства Германии , а не немецкой истребительной авиации .

В-третьих, необходимо оценивать не только тактические принципы, но и результаты их применения. Еще летом 1943 г. нацеленность советской истребительной авиации не на уничтожение самолетов, а на срыв бомбовых и штурмовых ударов по своим войскам эффекта сплошь и рядом не приносила. Так, по докладу старшего офицера Генерального штаба Красной Армии при Воронежском фронте полковника М.Н. Костина, истребители 2-й воздушной армии этого фронта, занимавшиеся в первые дни Курской битвы исключительно «прикрытием района расположения наших войск, патрулированием и непосредственным сопровождением штурмовиков», все же «позволяли бомбардировочной авиации противника организованно бомбардировать наши боевые порядки войск». Согласно докладу старшего офицера Генштаба при Центральном фронте полковника В.Т. Фомина, не выполнили тогда свои задачи и «ястребки» 16-й воздушной: «бомбардировочная и штурмовая авиация противника» все равно «производила бомбардировку и обстрел наших боевых порядков на всю тактическую глубину»14. А вот противостоявшие 16-й воздушной немецкие истребители – хоть их действия и «были направлены в первую очередь на уничтожение советской авиации» – сумели почти наглухо закрыть район, по которому работали их ударные самолеты…15 Как отмечают российские историки авиации, еще и осенью 1943 г. «германские ВВС смогли достаточно эффективно воздействовать на ход наземных сражений. Причем высокий уровень подготовки как командного, так и летного состава немецкой авиации позволял с высокой отдачей использовать даже такие устаревшие бомбардировщики, как Не111, а также штурмовики Hs129 и Ju87»16.

К лету 1944 г. противодействие советских истребителей заставило немцев перевести свою бомбардировочную авиацию на действия исключительно ночью. Однако складывается впечатление, что шаг этот был в значительной степени перестраховкой: в 1944-м, резюмирует В. Швабедиссен, немецкие «отчеты снова и снова отмечают осторожность советских летчиков-истребителей при атаках на немецкие бомбардировщики» в дневных условиях17. Только самих атак стало больше: по справедливому замечанию И.И. Кожемяко, к началу 1944-го «у нас столько истребителей стало, что у немцев просто не хватало сил связать их боем» и не допустить к строю бомбовозов18. То есть вывод из игры днем немецких бомбардировщиков был достигнут благодаря прежде всего количественному (а не качественному) росту советской истребительной авиации и о высокой эффективности действий этой последней не свидетельствует.

А штурмовую авиацию люфтваффе (т. е. соединения пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс» Ju87, смененные в течение 1944 г. соединениями штурмовиков и истребителей-бомбардировщиков «Фокке-Вульф» FW190F и G) советские «ястребки» нейтрализовать так и не смогли. Правда, В. Швабедиссен писал, что в 1944–1945 гг. «все усилия немецких пикирующих бомбардировщиков были сведены почти на нет огромным численным превосходством советских истребителей»19. Но он ссылался здесь на знаменитого аса-пикировщика Х.У. Руделя, а Рудель утверждал прямо противоположное; по его словам, за всю войну ему только один раз пришлось отказаться от выполнения боевого задания из-за противодействия вражеских истребителей (в июле 1944 г. в районе Ярослава в Галиции)! Да и то это были «Мустанги» ВВС США – залетавшие вместе с прикрываемыми ими «Летающими крепостями» в районы, прилегавшие к советско-германскому фронту. До самого конца войны, подчеркивал Рудель, «мы всегда наносили удар по намеченной цели даже в случае подавляющего превосходства вражеской авиации»20; страницы его мемуаров изобилуют описаниями непрерывных ударов Ju87 его 2-й штурмовой эскадры по советским войскам в 1944–1945 гг. – в Румынии, на Украине, в Польше, Латвии, Литве, Венгрии, Германии…

Немало таких описаний и в воспоминаниях советских фронтовиков; вот, например, свидетельства тех, кто воевал в 1944 г. на северном участке советско-германского фронта. «Вскоре попадаем под бомбежку пикирующих бомбардировщиков, – вспоминает эпизоды февральских боев 2-й ударной армии Ленинградского фронта на Нарвском плацдарме служивший тогда командиром взвода в 116-м корпусном пушечном артиллерийском полку 43-го стрелкового корпуса В.А. Ходош. – […] Когда мы вернулись на НП, мои солдаты, воевавшие уже более полутора лет, сказали, что под такую бомбежку пикирующих самолетов, как мы сегодня, они попали впервые»21. Не требует комментариев и свидетельство участвовавшего в апреле 1944-го в попытках 67-й армии того же фронта прорвать оборонительную линию «Пантера» южнее Пскова бывшего сержанта 1067-го стрелкового полка 311-й стрелковой дивизии Н.Н. Никулина: «Непрерывно налетали на нас пикирующие бомбардировщики»22. Еще более красноречивы подробные воспоминания П.К. Красюкова, служившего летом – осенью 1944 г. сначала на 3-м Белорусском фронте, в противотанковом артдивизионе, а затем на 1-м Прибалтийском – в нештатном автомобильном батальоне, совершавшем рейсы между Каунасом и Шяуляем.

Вот июль 1944-го, северная Белоруссия или Литва: налетом 12 Ju87 в дивизионе Красюкова уничтожено три грузовика ГАЗ-ММ и две 45-мм пушки – а советские истребители появились «с опозданием». Вообще, подчеркивает Петр Константинович, «бомбили нас крепко».

Вот август 1944-го: переправа через Невежис под Каунасом постоянно подвергается ударам Ju87: «На берегу воронка на воронке, разбитые машины, сгоревшие танки, раздутые трупы лошадей». То же и на переправе через приток Невежиса, примерно в 30 км от Шяуляя: вместо леса – «месиво воронок и голых, без ветвей, деревьев». На этот раз в воздухе неоднократно появляются советские истребители, но Ju87 на глазах Красюкова в течение одного дня все равно разбивали переправу «раза четыре». Та же картина и осенью 1944-го: «Понеслись догонять колонну. А на переправу уже снова пикируют «юнкерсы»…23

А вот столь же выразительное свидетельство, относящееся к южному крылу советско-германского фронта, на котором в августе 1944 г. развернулась Ясско-Кишиневская операция. Когда 233-я танковая бригада 5-го механизированного корпуса 6-й танковой армии 2-го Украинского фронта устремилась к «фокшанским воротам» между Восточными Карпатами и рекой Сирет, на нее, вспоминает ее бывший офицер Д.Ф. Лоза, «навалились» Ju87. «А отражать налеты самолетов нечем…»24.

Свидетельства советских фронтовиков опровергает и утверждение Швабедиссена о том, что «к концу войны сокрушительное численное превосходство русских в истребителях стало причиной почти полного прекращения полетов немецких штурмовиков»25. «Сколько раз нас бомбили немцы, но истребители не прикрывали нас», – вспоминает о встречах со штурмовиками Ju87G и FW190F и G в 1944–1945 гг. на Правобережной Украине, в Галиции и под Берлином служивший тогда в 49-й (в 1945 г. – 35-я гвардейская) механизированной бригаде 6-го гвардейского механизированного корпуса 4-й (в 1945 г. – 4-я гвардейская) танковой армии 1-го Украинского фронта Е.И. Бессонов. И это об устремившейся в прорыв подвижной группировке фронта, чьи действия могли возыметь не только оперативное, но и стратегическое значение! «В отсутствие наших истребителей, – подчеркивает Бессонов, описывая, к примеру, бросок на Львов в июле 1944-го, – немцы, не побоюсь этого слова, без помех издевались над нами. На малой высоте они штурмовали все живое, и мы несли потери и в танках, и в личном составе»26. Такие же издевательства терпела тогда и другая подвижная группировка 1-го Украинского (обходившая Львов с севера) – 3-я гвардейская танковая армия. У речки Пелтев, вспоминал бывший командир 53-й гвардейской танковой бригады 6-го гвардейского танкового корпуса В.С. Архипов, «юнкерсы» (под ними мемуарист подразумевал и Ju87, и FW190F и G. – А.С. ) «не давали нам передышки весь день. Наша же истребительная авиация, естественно [выделено мной. – А.С. ], не могла еще перебазироваться ближе к острию прорыва». Беспрепятственно и «очень сильно бомбили» 6-й гвардейский танковый и на завершающем этапе Львовско-Сандомирской операции, на марше от Перемышля к Висле27. Немногим лучше прикрывались в июне – июле 1944 г., в ходе Белорусской стратегической операции, подвижные группировки 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов. «С русскими истребителями мы встречались очень редко, – отмечал бомбивший эти танковые корпуса бывший пилот III группы 3-й штурмовой эскадры люфтваффе В. Гайль. – Лично я видел их всего 2 раза, и ни разу мы не потеряли ни машины…»28

По воспоминаниям упомянутого выше П.К. Красюкова, еще осенью 1944-го штурмовики FW190 постоянно наносили удары по коммуникациям 1-го Прибалтийского фронта между Каунасом и Шяуляем: «Хотя в небе появлялись наши истребители, немецкая авиация в покое нас не оставляла. Каждый час приходилось сворачивать в лес, пережидать налеты. Иногда не успевали и бежали, оставив машины на дороге. […] Наши самолеты в воздухе постоянно не дежурили. Пролетит пара, а иногда одиночный «як» или «лавочкин». Немцы обычно дожидались, когда небо чистое, и тогда проносились над колонной». Только в ноябре 1944 г., когда концентрация советских ВВС в небе Литвы стала больше, потери людей и техники от «фоккеров» снизились…29

А вот какой предстает на страницах воспоминаний бывшего офицера 170-й танковой бригады В.П. Брюхова история боевых действий в 1944–1945 гг. 18-го танкового корпуса. 22 сентября 1944 г. под Арадом в Румынии немецкая авиация «беспрерывно бомбила и обстреливала боевые порядки бригады» – «а вот наша авиация бездействовала»… Удару «немецких бомбардировщиков» 170-я подверглась и в начале октября в Венгрии, в ходе Дебреценской операции. Через Дунай близ югославского Сомбора корпусу (переданному из 2-го Украинского в 3-й Украинский фронт) в конце ноября – начале декабря 1944-го пришлось переправляться по ночам: «Днем, как только прояснялось, налетала немецкая авиация и нещадно бомбила»… 22 декабря корпус приступил к прорыву оборонительной линии «Маргит» в Венгрии – и вновь на 170-ю бригаду «налетела вражеская авиация»; ее удары следовали и в последующие дни советского наступления западнее Будапешта. А во время немецкого контрудара у озера Балатон в январе 1945-го? 3 января самолеты люфтваффе группами по 15–20 «почти постоянно висели в воздухе над боевыми порядками» 18-го танкового, а советские «ястребки» (по крайней мере, над расположением 170-й бригады) появились лишь однажды; 4 января немецкая авиация «беспрерывно бомбила» и «буквально терзала» 170-ю; в последующие дни она опять «активно поддерживала» атаки своих войск на позиции бригады, «свирепствовала», а 21 января «беспрепятственно бомбила» тылы 18-го танкового близ переправы через Дунай у Эрчи. Не нуждается в комментариях запись в журнале боевых действий 4-й гвардейской армии (в полосе которой действовал тогда 18-й танковый) за 19 января: «Погода была летная, и в воздухе, не встречая сопротивления со стороны нашей авиации, господствовала авиация противника…» 6 марта 1945 г., с началом немецкого наступления у Балатона, над боевыми порядками корпуса опять «появились вражеские самолеты, они наращивали мощь огня, бомбили первую и вторую полосы обороны». Еще в середине марта, свидетельствует В.П. Брюхов, «вражеские штурмовики поддерживали свои войска»; «мы с надеждой ждали краснозвездные ястребки, а их все не было». 170-ю танковую «ежедневно бомбила авиация», «комбриг настойчиво просил представителя авиации вызвать наши истребители, но его просьбы оставались без внимания…»30. Вот так советская истребительная авиация «нейтрализовала» действия FW190F и G (во всех описанных выше случаях действовали именно они)…

Воспоминания А.П. Иванова – бывшего командира отделения 110-го отдельного мотоштурмового инженерно-саперного батальона – целиком относятся к 1945 г., к действиям войск 1-го Украинского фронта в Висло-Одерской и Нижне-Силезской операциях. И что же? Вот рубеж второй и третьей декад января 1945-го, центральная Польша. Южнее Петрокова (Пётркува-Трыбунальски) «запомнился сильный орудийный огонь, который вели немцы, и налет бомбардировщиков в сопровождении истребителей [и за те и за другие Иванов принял FW190F или G, сбрасывавшие бомбы, но внешне неотличимые от истребителей. – А.С. ]. Дорога превратилась в кладбище разбитой техники и повозок. Гибли и получали ранения многие бойцы». Через несколько дней, близ реки Варта, «юнкерсы» и «мессершмитты» [на самом деле все те же FW190F или G. – А.С. ] снижались до бреющего полета, расстреливая все живое. Наших самолетов почему-то не было…».

Вот конец января 1945 г., Нижняя Силезия. На подступах к Одеру «активно действовала немецкая авиация, хотя, судя по нашим газетам, она была уже практически полностью уничтожена». При наведении 27–28 января переправы через Одер у Штейнау то и дело «налетали самолеты и почти в упор забрасывали строившийся мост небольшими бомбами, обстреливали саперов из пулеметов» – а «нашей авиации не было». «А ведь шел январь сорок пятого. Считай, конец войны, а мы без поддержки авиации под огнем вперед пробивались…»

Вот февраль 1945 г., Нижняя Силезия. При наступлении от Одера к реке Бобер «очень часто, иногда по несколько раз в день, над колонной появлялись немецкие самолеты. Они бомбили и на бреющем полете расстреливали все движущееся. […] Дорога от этого становилась еще более забитой: погибшие и раненые солдаты, лошади, разбитые автомашины, повозки, в асфальте огромные воронки». И только после этого над наступающими частями наконец-то появилось истребительное прикрытие31…

Еще 30–31 мая 1944 г., в начале немецко-румынского наступления под Яссами, как FW190F и G, так и Ju87 удавалось «безнаказанно» наносить удары по советским войскам и в условиях активного противодействия крупных сил истребителей32.

«Скажу прямо, немецкая авиация, когда позволяла погода, налеты совершала часто, – подчеркивает В.П. Устименко, воевавший в августе – октябре 1944 г. на Ленинградском фронте пулеметчиком в 188-м стрелковом полку. – Другое дело, что безнаказанными фрицы не оставались. Отбомбятся, обстреляют нас, глядишь, в воздухе уже советские истребители. Начинается бой, и, как правило, немцы несли потери. Только нам от этого не легче. Тройка-пятерка «Хейнкелей» или «Юнкерсов» порой десятки трупов оставляли. Потери от немецкой авиации мы несли до осени сорок четвертого» (а 10 октября 1944 г. Устименко навсегда убыл с фронта по ранению. – А.С. )33.

Конечно, в целом по сравнению с 1941–1943 гг. действия немецкой ударной авиации в конце войны стали менее интенсивными. Но именно в целом (отнюдь не на всех направлениях и не во всякое время), именно по сравнению с 1941–1943 гг. и именно менее интенсивными (а не почти прекратившимися). И причиной тому было отнюдь не только противодействие советских истребителей, но и значительное уменьшение численности сил люфтваффе на советско-германском фронте, а в последние месяцы войны – и нехватка топлива. Показательна выборка свидетельств фронтовиков из сухопутных войск Красной Армии, образованная ответами тех трех человек, которым задал соответствующий вопрос публикатор воспоминаний ветеранов Великой Отечественной А.В. Драбкин. Бывший командир минометной роты 144-го гвардейского стрелкового полка 49-й гвардейской стрелковой дивизии 3-го, а затем 2-го Украинского фронта В.В. Войцехович просто указал, что «в конце войны бомбежки уже были редкостью». Заявлением о том, что «с 1944 г. вражеская авиация вообще перестала интенсивно летать», ограничился и бывший командир батареи 1362-го зенитно-артиллерийского полка 25-й зенитно-артиллерийской дивизии 1-го Украинского фронта Р.З. Садрединов). Но вот воевавший в 1943–1944 г. на 3-м Украинском и 1-м Белорусском фронтах командир батареи 62-го гвардейского минометного полка Ю.Н. Новиков, отметив, что немецкой авиации «постепенно стало поменьше, наших самолетов стало побольше, научились отгонять, сбивать», подчеркнул тем не менее, что «она всегда беспокоила». Что люфтваффе не удалось нейтрализовать до конца войны, фактически признал и еще один респондент А.В. Драбкина – служивший в 1944–1945 гг. старшиной батальона в 36-й танковой бригаде 11-го танкового корпуса 1-го Белорусского фронта Н.А. Гужва. Рассказывая о боях под Франкфуртом-на-Одере в феврале 1945-го, он тоже сначала заметил, что, «если в начале войны авиация немецкая действовала сильно, под Ржевом над нами кружили и делали месиво, то в конце войны я не чувствовал, что она есть». Но тут же вспомнил: «Хотя вот здесь, когда наша часть была впереди, ночью пришла корпусная артиллерия и заполнила населенный пункт, а утром поднялись – их разбомбили в пух и прах, горели машины…»34.

Неспособность немецких истребителей надежно прикрыть в последние месяцы войны свои войска от ударов советской авиации также должна быть объяснена в первую очередь факторами, от качества советских ВВС не зависевшими, – «значительным численным неравенством», «хронической нехваткой горючего» и гибелью опытных летчиков не только на Восточном, но и на других фронтах Второй мировой35.

В-четвертых, наиболее эффективным способом помощи другим родам своей авиации и наземным войскам является все-таки не нейтрализация, а уничтожение самолетов противника («первостепенную важность уничтожения самолетов противника» не смог не признать даже М.С. Солонин – в другом месте подчеркнувший, что «само по себе уничтожение самолетов» «не является ни единственной, ни даже самой главной задачей» истребительной авиации36). Ведь уничтоженный самолет уже никогда больше не сможет подняться в воздух – и, соответственно, уже никогда не потребует усилий для своей нейтрализации. А экономия усилий – да еще и при нанесении противнику материального урона – повышает «КПД» авиации, делает ее действия более эффективными . Достаточно вновь обратиться к истории Курской битвы. Огромные потери, нанесенные немецкими истребителями 16-й воздушной армии Центрального фронта, уже на четвертый день боев, 8 июля 1943 г., вынудили резко снизить активность ударных самолетов – для сопровождения которых перестало хватать истребителей. Из поднятых 8-го в воздух Пе-2 (хотя их и так было всего 44, при том, что на 1 июля имелось 185) 40 % пришлось вернуть из-за этого на аэродромы; 9 июля этот процент составил около 3037. А для прикрытия наземных войск пришлось задействовать истребительную авиадивизию из состава соседней 15-й воздушной армии. Во 2-й воздушной армии Воронежского фронта 11 июля вынуждены были отказаться от массированных ударов Ил-2 – из-за действий немецких истребителей штурмовиков осталось слишком мало. 20–22 июля по той же причине стала снижаться и активность 15-й воздушной армии Брянского фронта, 6 августа из-за потерь резко сократилось число вылетов штурмовиков 5-й воздушной армии Степного фронта, а 15-го резкое падение активности вновь пережила 2-я воздушная: ее 10-й истребительный авиакорпус за предыдущие 12 дней был практически выбит асами люфтваффе, а 5-й штурмовой понес от них тяжелые потери. Потери возмещались, но 21–23 августа 2-я воздушная опять стала выдыхаться…

В-пятых, надо учитывать еще и уровень понесенных при решении задачи потерь: он является важнейшим показателем эффективности действий войск38.

Вот почему для того чтобы определить степень эффективности действий советской и немецкой истребительной авиации на советско-германском фронте, нам не обойтись без выяснения количества уничтоженных той и другой самолетов противника и величины понесенных при этом той и другой потерь.

Уничтоженных – или хотя бы сбитых. Напомним, что понятие «сбитый» шире понятия «уничтоженный» («потерянный безвозвратно»). В историко-авиационной литературе сбитыми принято считать все самолеты, которые из-за нанесенных им противником повреждений лишились возможности продолжить полет, т. е.:

– взорвавшиеся или развалившиеся в воздухе или разрушившиеся после неуправляемого падения и столкновения с землей;

– совершившие вынужденную посадку;

а также самолеты, дотянувшие после получения боевых повреждений до аэродрома, но:

– разрушившиеся при посадке на него;

– совершившие нормальную посадку на аэродром, но списанные как не подлежащие ремонту из-за слишком большого объема повреждений.

Уничтоженными (потерянными безвозвратно) оказывались машины, вошедшие в первую, третью и четвертую группы, а также те из второй, которые либо разрушились при вынужденной посадке, либо были признаны после нее не подлежащими ремонту, либо сели на территории противника. Другую часть севших на вынужденную удавалось отремонтировать и вернуть в строй. Но все-таки и эти машины не только лишались возможности выполнить боевую задачу в данный момент, но и переставали требовать усилий по своей нейтрализации на несколько дней, а то и недель.

Таким образом, выяснение вопроса о том, чьи истребители действовали на советско-германском фронте эффективнее, требует установления:

а) количества самолетов противника, уничтоженных на этом фронте истребителями каждой из сторон (или хотя бы количества сбитых, т. е. как уничтоженных, так и выбывших из-за боевых повреждений из строя как минимум на несколько дней);

б) величины боевых безвозвратных потерь советской и немецкой истребительной авиации на советско-германском фронте.

В свою очередь, разрешение этих вопросов – чего до сих пор не хотят осознать некоторые отечественные авторы – немыслимо без установления степени достоверности привлекаемых для этого исторических источников .

2. СКОЛЬКО ИСТРЕБИТЕЛЕЙ ПОТЕРЯЛИ СССР И ГЕРМАНИЯ В БОРЬБЕ ДРУГ С ДРУГОМ?

Начнем с установления величины потерь, ибо этот вопрос выяснить несколько проще: имеющиеся у нас данные о потерях советской и немецкой истребительной авиации во всех случаях обнародованы той стороной, которая эти потери понесла. Вряд ли нужно доказывать, что она обладает несравненно более полной информацией о своих потерях, чем нанесший их ей противник. В воздушном бою, где обстановка меняется в считаные секунды, летчику некогда следить за судьбой пораженных его огнем самолетов; он не может обычно с уверенностью сказать, упали они или все-таки дотянули до своего аэродрома; он не знает и не может знать, сколько из дотянувших разрушилось при посадке или списано как не подлежащих ремонту, сколько из севших на вынужденную вражеских машин разрушилось или оказалось не на своей территории, а сколько врагу удалось эвакуировать и отремонтировать. Этого не могут знать и наземные войска, проверяющие доклады летчиков о сбитых: территория противника (по крайней мере, в первые после воздушного боя часы, а то и дни) для них недоступна; сил и возможностей для сплошного прочесывания своего расположения у них тоже, как правило, нет. Не всегда умеют они и отличить останки своего самолета от обломков вражеского… А зенитчики зачастую не видят даже того, чьим огнем поражен падающий или задымивший самолет противника – своей батареи или соседней. Уже по одной этой причине количество уничтоженных и поврежденных самолетов врага в их докладах удваивается, утраивается и т. д.: одну и ту же машину заносят на свой счет сразу несколько подразделений…

Правда, некоторые исследователи (например, Д.Б. Хазанов) полагают, что достоверную информацию о потерях врага можно получить и не обращаясь к документам враждебной стороны – из показаний военнопленных. Однако – не говоря уже о том, что пленных (да еще и хорошо информированных) удается захватить не всегда – нельзя не согласиться с Ю.В. Рыбиным в том, что этот источник крайне ненадежен (если не заведомо недостоверен). В самом деле, находясь во власти врага и стремясь облегчить свою участь, пленный вольно или невольно начинает «подлаживаться» под допрашивающего, говорить то, что хочется услышать допрашивающему – а тому, естественно, хочется услышать, что противник выдыхается, несет большие потери и т. п. «Русские летчики подготовлены и хорошо дерутся, – заявил, например, на допросе обер-фельдфебель В. Пфренгер из II группы 5-й истребительной эскадры «Айсмеер», сбитый 17 мая 1942 г. под Мурманском. – Немецкие летчики тоже хорошие, но сейчас большой процент молодежи, которые [так в тексте. – А.С. ] не имеют достаточной подготовки»39. «Выходит, весной 1942 г. наши летчики были самыми лучшими? Так почему у нас в это время были такие ужасающие потери?» – справедливо задает вопрос Ю.В. Рыбин40. (Только в шести воздушных боях между советскими и немецкими истребителями, происходивших в Заполярье между 23 апреля и 17 мая 1942 г., советские авиаторы безвозвратно потеряли, по их отчетам, 17 машин – тогда как люфтваффе, по немецким данным, лишились всего двух41). Просмотрев большое количество протоколов допросов сбитых в Заполярье немецких пилотов и сличив показания последних с советскими донесениями о воздушных боях, исследователь пришел к выводу о том, что «боевые качества наших летчиков и самолетов, их успехи, начиная с 1942 г.», пленными «всячески превозносились», преувеличивались…42 Приведем еще один пример. Сбитый 8 июля 1943 г. над южным фасом Курской дуги обер-лейтенант Г.Люти из III группы 52-й истребительной эскадры показал, что за первые три дня Курской битвы (5–7 июля) участвовавшие в ней части эскадры безвозвратно потеряли в боях 35 самолетов. Согласно же наиболее учитывавшим потери своих ВВС немецким документам – отчетам службы генерал-квартирмейстера люфтваффе, – это количество равнялось лишь 2243.

Нельзя исключать и сознательной дезинформации противника пленными авиаторами. Разведчикам советских сухопутных войск военнопленные-дезинформаторы попадались тогда неоднократно44; явным сознательным дезинформатором оказался и сбитый в январе 1943 г. под Ленинградом лейтенант люфтваффе А. Крюгер, заявивший, что служит в IV группе 100-й бомбардировочной эскадры «Викинг», которая вместе со II группой 30-й бомбардировочной эскадры «Адлер» базируется на аэродромах Псковского аэроузла. Дело в том, что первая из названных им групп в январе 1943-го не покидала французского аэродрома Шартр, а вторая – сицилийского аэродрома Комизо…

То, что «показания пленных обычно бывают значительно мрачнее действительности», русские военные увидели еще в Первую мировую войну45. Правда, здесь нам могут указать, что германские военнопленные той войны отличались как раз исключительной правдивостью показаний. В отличие от солдат австро-венгерской армии, подчеркивал служивший в 1914–1916 гг. в штабах 3-й Финляндской стрелковой бригады и 40-го армейского корпуса Генерального штаба полковник Б.Н. Сергеевский, германцы «всегда давали совершенно точные и определенные показания. Почти каждый германец как бы гордился тем, что он все знает и все может точно доложить «господину капитану». «Германский солдат знает все, что должен знать солдат», «германский солдат не может лгать офицеру» – подобные фразы мне много раз приходилось слышать от пленных врагов, и они, без всякого принуждения, рассказывали все, что могли рассказать. За все время войны, опросив тысячи пленных, я встретил только двух, старавшихся солгать, да и то отступивших от этой тактики при первом же окрике»46. Однако не зря говорят, что как раз в 1914 г. и начался ХХ век – не такой идеалистически-патриархальный, как XIX… За годы, прошедшие между двумя мировыми войнами, понятие о солдатской чести у германских военных претерпело изменения, сущность которых видна, например, из протокола допроса сбитого 23 июня 1941 г. под Слонимом фельдфебеля Хартле из 217-й эскадрильи дальней разведки: «Данные о самолете «Хейнкель-111» дать отказался по двум мотивам: как преданный солдат Германии, не желает терять совесть перед родиной. На вопрос, идет ли речь о чести или страхе, ответил, что только честь не позволяет ему открывать военные тайны. Второе: самолеты «Хейнкель-111» передавались Советскому Союзу и поэтому не представляют никакого секрета для русского командования. Поэтому было бы оскорблением требовать от него потери чести без всякого повода»47. Точно так же рассуждал и немецкий танкист, плененный в сентябре 1941-го под Ельней и допрошенный командующим Резервным фронтом Г.К. Жуковым. «Почему вы не отвечаете?». Молчит, – рассказывал после войны Жуков. – Потом заявляет: «Вы – военный человек, вы должны понимать, что я, как военный человек, уже ответил все то, что должен был вам ответить: кто я и к какой части принадлежу. И ни на какие другие вопросы я отвечать не могу. Потому что дал присягу. И вы не вправе меня спрашивать, зная, что я военный человек, и не вправе от меня требовать, чтобы я нарушил свой долг и лишился чести…»48.

Другое дело, что цифры боевых безвозвратных потерь авиатехники, обнародованные сторонами, которые эти потери понесли, абсолютно точными в нашем случае тоже не являются. Так, соответствующая информация по советской стороне была опубликована на страницах выпущенного в 1993 г. Министерством обороны России статистического сборника «Гриф секретности снят» – а методика работы его составителей вызывает немало сомнений и нареканий. По крайней мере, в ряде случаев эта методика вообще не имела ничего общего с наукой: составителей сборника уже не раз уличали в фальсификации, в занижении – ради поддержания престижа отечественных Вооруженных сил – потерь, понесенных Красной Армией в Великой Отечественной войне49. Со своей стороны укажем на факты, позволяющие заподозрить составителей в занижении потерь советских ВВС. Если верить сборнику, в Крымской операции (апрель – май 1944 г.) советская сторона потеряла 179 самолетов; согласно же документам военных лет, изученным М.Э. Морозовым, одна только 8-я воздушная армия 4-го Украинского фронта лишилась тогда 266 машин50. А ведь в Крымской операции участвовали еще и ВВС Черноморского флота, и 4-я воздушная армия, и часть сил авиации дальнего действия… В Петсамо-Киркенесской операции (октябрь 1944 г.), по данным сборника, было потеряно 62 советских самолета, а по данным самостоятельно осуществившего архивный поиск Ю.В. Рыбина – 14251 (правда, сборник дает цифры потерь за 7—29 октября, а Рыбин – за 7 октября – 1 ноября, но невозможно допустить, что за два-три дня после фактического прекращения боев самолетов было потеряно больше, чем за три недели напряженной боевой работы…).

Впрочем, приведенные в сборнике цифры боевых безвозвратных потерь советских истребителей можно, по всей видимости, считать нефальсифицированными. Согласно составленной еще во время войны (и опубликованной В.И. Алексеенко уже в 2000 г.) ведомости потерь боевых самолетов ВВС Красной Армии за 1944 г. боевые безвозвратные потери истребителей этих ВВС составили тогда 3571 самолет52. А это вполне согласуется с данными сборника, который дает здесь округленную цифру в 4100 машин53 («недостача» в ведомости порядка 500 истребителей легко объясняется тем, что в ней не учтены потери ВВС ВМФ и истребительной авиации ПВО). О занижении потерь, таким образом, нет и речи; цифра в 500 истребителей, потерянных в 1944 г. по боевым причинам авиацией флотов и ПВО, кажется даже завышенной. Расхождения же с данными М.Э. Морозова и Ю.В. Рыбина можно объяснить тем, что сборник во всех случаях указывает величину безвозвратных потерь, а названные авторы, возможно, приводят цифры не уничтоженных, а сбитых самолетов – часть которых была после вынужденной посадки отремонтирована. Известно, например, что в ходе воздушных боев над Таманским полуостровом в апреле – октябре 1943 г. из 851 севшего на вынужденную советского самолета списали только 380 (44,7 %), а 471 машину ремонтные бригады 4-й воздушной армии Северо-Кавказского фронта сумели вернуть в строй54.

Но если подозрения в фальсификации в нашем случае следует, скорее всего, отбросить, то уверенности в том, что приведенные в сборнике «Гриф секретности снят» цифры потерь советской авиации не занижены (пусть даже без злого умысла и в очень небольшой степени), – такой уверенности все-таки нет. Ведь мы не знаем, какого рода документы привлекались составителями для подсчета потерь, учитывались ли особенности составления этих документов, проверялись ли сведения одних источников по другим. А между тем, например, в составлявшихся штабами авиаполков отчетах о боевых действиях за тот или иной период свои потери иногда занижались. Так, из ежедневных донесений штаба 900-го истребительного авиаполка 288-й истребительной авиадивизии 8-й воздушной армии Юго-Восточного фронта видно, что, сражаясь с 24 августа по 3 сентября 1942 г. в районе Сталинграда, полк безвозвратно потерял по боевым причинам 14 своих Як-7б; эти машины либо были полностью уничтожены в результате воздушного боя, либо пропали без вести55. Однако в итоговой сводке о действиях 900-го истребительного под Сталинградом безвозвратно потерянными за указанные дни значатся лишь 8 самолетов – и именно из этой цифры исходили потом в полку при составлении отчетов о боевой работе за тот или иной период56… Насколько удалось составителям сборника «Гриф секретности снят» восстановить во всех подобных случаях истинную картину – неизвестно.

Неполнотой данных о своих потерях отличается и часть документов вермахта. В частности, малодостоверны в этом отношении дневники боевых действий воздушных флотов. Согласно этим источникам, 6-й воздушный флот за 5—11 июля 1943 г. безвозвратно потерял 33 самолета, а 8-й авиакорпус 4-го воздушного за 4—23 июля – 111. По данным же 6-го отдела службы генерал-квартирмейстера люфтваффе (ведавшего учетом потерь), указанные потери составили соответственно 64 и около 170 машин57. Соответственно, малодостоверны и опиравшиеся на сводки штабов воздушных флотов еженедельные сводки командования вермахта (ОКВ). Согласно этим последним, с 22 июня по 27 декабря 1941 г. немцы безвозвратно потеряли на советско-германском фронте 2212 самолетов (включая не подлежащие ремонту из-за слишком большого объема повреждений)58 – а по данным службы генерал-квартирмейстера люфтваффе, эти потери уже к 31 августа составили 2631 единицу59… За период 7—31 декабря 1941 г. недельные сводки ОКВ дают цифру в 180 безвозвратно потерянных на советско-германском фронте самолетов, а по обработанным Д.Б. Хазановым данным германских историков О. Грёлера и К.Беккера получается 32460… Как отмечают изучавшие этот вопрос Р. Ларинцев и А. Заблотский, отдельные ошибки могут встречаться и в материалах службы генерал-квартирмейстера61. И действительно, ведь их сведения основаны на донесениях частей и соединений – а эти последние, как и в советских ВВС, свои потери подчас занижали. Так, по документам I группы 28-й бомбардировочной эскадры выходит, что с 22 июля по 31 декабря 1941 г. в ее 2-м и 3-м отрядах погибли или получили повреждения 33 самолета62, а по отчету 2-го авиакорпуса, в составе которого действовали тогда эти отряды, – 4163…

Итак, абсолютно точными цифрами боевых безвозвратных потерь советских и немецких самолетов на советско-германском фронте мы не можем располагать в принципе. Учтем, однако, что опубликованные обеими сторонами цифры своих потерь если и отличаются от действительных, то в одну и ту же сторону (уменьшения), так что соотношение потерь сторон они все-таки должны отражать с достаточной степенью точности. Кроме того, степень неточности сведений такого немецкого источника, как документы службы генерал-квартирмейстера люфтваффе, по мнению Р. Ларинцева и А. Заблотского, «весьма невелика». «Копии с соответствующих материалов за 1943 г., с которыми удалось ознакомиться одному из авторов, – указывают эти исследователи, – позволяют судить об их достаточной полноте…»64. Отрывочны эти сведения лишь за четыре месяца 1945 г., когда система централизованного учета потерь в агонизирующем Рейхе разладилась. Достаточно полными можно, думается, считать и сведения о потерях советских ВВС, опубликованные в сборнике «Гриф секретности снят»; во всяком случае, обратное (мы говорим сейчас только о потерях авиации) пока не доказано.

Опираясь на сведения этих двух источников, мы и попытаемся установить приблизительную величину боевых безвозвратных потерь советской и немецкой истребительной авиации на советско-германском фронте.

Для советской сборник «Гриф секретности снят» дает цифру в 20 700 безвозвратно потерянных по боевым причинам истребителей65.

Что же касается немецкой истребительной авиации, то для нее подобная итоговая цифра в русскоязычной литературе еще не опубликована. Однако ее можно попытаться определить расчетным путем, опираясь на имеющиеся в нашем распоряжении сведения службы генерал-квартирмейстера люфтваффе:

– о величине общих (т. е. и боевых и небоевых) безвозвратных потерь немецких истребителей на всех фронтах с 22 июня по 31 октября 1941 г. (1527 машин);

– о величине общих безвозвратных потерь немецких истребителей на Восточном фронте за январь – ноябрь 1943 г. (1084 машин);

– о величине боевых безвозвратных потерь немецких истребителей на Восточном фронте за 1944 г. (839 машин)66.

Попытаемся вначале определить величину общих безвозвратных потерь немецких истребителей на советско-германском фронте в 1941 и 1943 гг. В случае с 1941-м нужно прежде всего установить, сколько истребителей люфтваффе безвозвратно потеряли с 22 июня по 31 октября на других фронтах. По немецким данным, сражавшиеся тогда с англичанами над Ла-Маншем 2-я и 26-я истребительные эскадры с 14 июля по 31 декабря лишились в боях 103 самолетов67. Предположим, что эти потери распределялись по месяцам равномерно; тогда можно считать, что с 22 июня по 31 октября боевые безвозвратные потери указанных соединений составили около 80 машин. Примем, что величина небоевых безвозвратных потерь относилась к этой цифре как 47 к 53, примерно такова была тогда (см. ниже) структура общих безвозвратных потерь немецких ВВС. Тогда получится, что с 22 июня по 31 октября общие безвозвратные потери 2-й и 26-й эскадр составили порядка 150 самолетов. Ночные истребители, прикрывавшие Германию от налетов англичан, за этот промежуток времени могли лишиться примерно 10 машин: за первые девять с половиной месяцев 1941 г. их общие безвозвратные потери составили всего 28 единиц68. На долю немецких истребителей, сражавшихся в июне – октябре 1941 г. над Северным и Норвежским морями (отряды 1-й и 77-й истребительных эскадр) и в Северной Африке (I группа 27-й эскадры, 7-й отряд 26-й, а в октябре еще и II группа 27-й), оставим 100 безвозвратно потерянных самолетов: близ побережья Германии и Норвегии воздушные бои были тогда единичными, а в Северной Африке немцам противостояли менее сильные в боевом отношении части английских истребителей, чем над Ла-Маншем. В итоге из 1527 безвозвратно потерянных немецкими ВВС с 22 июня по 31 октября истребителей на советско-германский фронт должно прийтись примерно 1270. В ноябре и декабре, по данным службы генерал-квартирмейстера люфтваффе, немцы безвозвратно потеряли на Востоке 613 самолетов69; примем, что порядка 200 из них были истребителями. Тогда общие безвозвратные потери немецких истребителей на советско-германском фронте в 1941 г. можно оценить примерно в 1470 машин.

С 1943-м гораздо проще: если за 11 месяцев этого года общие безвозвратные потери немецких истребителей на Востоке оказались равны 1084 самолетам, то вряд ли мы допустим большую ошибку, предположив, что за весь год они составили 12/11 этого количества, т. е. примерно 1180 машин.

Рассчитаем теперь величину боевых безвозвратных потерь немецких истребителей на Восточном фронте в 1941 и 1943 гг. Р. Ларинцев и А. Заблотский, основываясь на опубликованных в зарубежной литературе данных, определяют долю этих потерь в общих безвозвратных потерях люфтваффе на всех фронтах в 53 % для 1942 г. и в 55 % для 1943-го и принимают, что в 1941-м она была такой же, что и в 1942-м70. На Восточном фронте с его морозами, распутицей, грунтовыми аэродромами, трудностями снабжения из-за бездорожья и малым количеством ориентиров в полете над плоскими малонаселенными равнинами процент небоевых потерь должен был быть выше, чем на других театрах военных действий, но – за неимением соответствующих конкретных цифр – примем средние цифры Ларинцева и Заблотского. Тогда получается, что в 1941 г. боевые безвозвратные потери немецких истребителей на советско-германском фронте составили порядка 780 машин, а в 1943-м – порядка 650. Кстати, для 1944-го цифру в 839 машин необходимо уменьшить примерно до 800: ведь из истребителей, потерянных немцами в 1944 г. на Востоке, порядка нескольких десятков были уничтожены не Вооруженными силами СССР, а авиацией США – во время налетов ее на промышленные объекты в Румынии и Польше.

Для 1942 и 1945 гг. искомую величину можно рассчитать только очень и очень приблизительно. Известно, что среднемесячное количество групп одномоторных истребителей люфтваффе на советско-германском фронте (где подавляющее большинство немецких истребителей составляли именно одномоторные) в 1943 г. составляло примерно 12,4, а в 1942-м – примерно 15,571, т. е. в 1,25 раза больше. Рискнем предположить, что и общие безвозвратные потери немецкой истребительной авиации на Востоке в 1942 г. были в 1,25 раза больше, чем в 1943-м, т. е. составили порядка 1480 машин. Тогда величину ее боевых безвозвратных потерь на советско-германском фронте в 1942 г. можно определить (принимая ее за 53 % общих) примерно в 780 самолетов. Потери же за четыре месяца 1945 г. рассчитаем по аналогии с 1944-м. Однако примем их равными не 33 %, а 40 % потерь за 1944-й. Этим будет в какой-то мере учтено то обстоятельство, что в 1945 г. количество немецких истребителей, действующих против советских Вооруженных сил, увеличилось. В итоге определим примерную цифру боевых безвозвратных потерь немецких истребителей на советско-германском фронте в 1945 г. в 320 самолетов.

Сведем все опубликованные и полученные расчетным путем цифры в таблицу 1.

Таблица 1

Боевые безвозвратные потери советских72 и немецких истребителей на советско-германском фронте в 1941–1945 гг.


Однако сравнивать приведенные в таблице 1 цифры потерь одной стороны с цифрами потерь другой было бы не совсем корректно. Ведь, кроме германских Вооруженных сил потери советским ВВС в Великой Отечественной войне наносили еще и Вооруженные силы Финляндии, Венгрии, Румынии, Италии, Словакии и Хорватии. Так, финны претендуют на 2787 сбитых ими советских самолетов73, румыны – примерно на 150074, венгры – судя по тому, что известно о деятельности их авиаторов и зенитчиков, – примерно на 100075, итальянцы – по-видимому, на 150–20076, словаки – не менее чем на 1077. Кроме того, 638 сбитых советских самолетов числятся на боевых счетах словацкой, хорватской и испанской истребительных эскадрилий, которые организационно входили в состав ВВС Германии и именовались соответственно 13-м (словацким) отрядом 52-й истребительной эскадры, 15-м (хорватским) отрядом 52-й истребительной эскадры и 15-м (испанским) отрядом сначала 27-й, а затем 51-й истребительной эскадры…78 Известно, что из 526 самолетов, о сбитии которых финны заявили после войны 1939–1940 гг., советская сторона признала безвозвратно потерянными не менее 322 (по-видимому, около 350)79. Часть из них могла, однако, сесть на территории противника из-за неисправностей, не связанных с боевыми повреждениями, или из-за потери ориентировки в обычную для зимы ненастную погоду, т. е. могла на самом деле относиться к небоевым потерям. Примем поэтому, что в «зимней войне» боевые безвозвратные потери советских ВВС были не в полтора, а в два раза меньше числа машин, о которых финны заявили как о сбитых. Тогда, по аналогии, можно считать, что в 1941–1944 гг. Вооруженным силам Финляндии удалось уничтожить порядка 1400 советских самолетов. Что же касается остальных союзников Германии, то примем, что они, подобно немцам, завышали число сбитых ими самолетов примерно в 2,5 раза (обоснование этого коэффициента см. в разделе 3 этой главы) и что порядка 25 % сбитых советской стороне удалось вернуть в строй (на Кубани в 1943-м этот процент, как мы видели, доходил до 45, но там практически все бои проходили над территорией, занятой советскими войсками, и севшие на вынужденную чаще оказывались среди своих). При подобных допущениях окажется, что румыны, венгры, итальянцы, словаки, хорваты и испанцы уничтожили порядка 1000 советских самолетов, а вместе с финнами – порядка 2400. Известно, что на истребители пришлось 45 % боевых безвозвратных потерь советских ВВС в Великой Отечественной войне80. Поэтому (при сделанных нами допущениях) можно полагать, что порядка 1100 советских истребителей было уничтожено не немцами, а их союзниками, а на долю немцев пришлось около 19 600.

С другой стороны, и из уничтоженных на советско-германском фронте немецких истребителей отнюдь не все были жертвами Вооруженных сил СССР. Кроме последних, с немецкой авиацией там боролись еще и французский истребительный авиаполк «Нормандия», Вооруженные силы Польши и Чехословакии, а с августа – сентября 1944 г. – и Вооруженные силы перешедших на сторону СССР Румынии и Болгарии. В частности, за пилотами «Нормандии» числится порядка 100 сбитых самолетов немецкой истребительной авиации81. Осуществленная А.Н. Медведем и Д.Б. Хазановым по немецким документам проверка результатов нескольких воздушных боев с участием «Нормандии» показывает, что количество засчитанных французам побед завышено в 3–5 раз82, поэтому примем, что в действительности «Нормандии» удалось сбить 25 немецких истребителей. Польским и чехословацким летчикам было засчитано соответственно 16 и около 25 сбитых на советско-германском фронте немецких самолетов83; сколько засчитали зенитчикам – неизвестно, но наверняка не менее 100. Примем, что польские и чехословацкие авиаторы и зенитчики – большая часть которых была подготовлена в СССР, – как и советские, завышали свои успехи не менее чем в 5 раз (см. об этом в разделе 3 этой главы); тогда можно считать, что в действительности они сбили порядка 30 немецких машин, из которых около 10 могли быть истребителями. Румыны претендуют на 101 сбитый немецкий и венгерский самолет84; в действительности они, видимо, сбили их в 2,5 раза (см. выше) меньше, т. е. около 40, из которых немецкими могло быть около 30, в том числе около 10 истребителей. Что же касается болгар, то уничтоженные ими в 1944-м в Сербии и Македонии 3–5 немецких истребителей не принадлежали к авиачастям Восточного фронта85, а в Венгрии в 1945-м болгарские летчики и зенитчики вряд ли сбили больше 5 немецких истребителей. С учетом того, что небольшая часть сбитых немецких самолетов могла быть восстановлена, можно заключить, что порядка 40 немецких истребителей на советско-германском фронте было уничтожено союзниками СССР; советскими же Вооруженными силами – около 3240.

Таким образом, в противоборстве Вооруженных сил СССР и Германии (без учета действий на советско-германском фронте их союзников) соотношение боевых безвозвратных потерь советских и немецких истребителей составляет, по нашим подсчетам, приблизительно 19 600:3240, т. е. приблизительно 6:1. Учитывая большое количество сделанных нами при подсчете допущений и обусловленную этим значительную величину погрешности (намного превышающую, в частности, выведенную нами цифру немецких истребителей, уничтоженных на советско-германском фронте союзниками СССР), будем для простоты считать это соотношение равным 6:1.

3. СКОЛЬКО САМОЛЕТОВ ПРОТИВНИКА СБИЛИ СОВЕТСКИЕ И НЕМЕЦКИЕ ИСТРЕБИТЕЛИ НА СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКОМ ФРОНТЕ?

Установить количество самолетов противника, уничтоженных (или сбитых) истребительной авиацией каждой из сторон, гораздо сложнее. Как мы отмечали выше, факт уничтожения (или сбития) самолета более или менее точно может быть установлен только по документам той стороны, которой он принадлежал. Но если мы обратимся к советским, например, сводкам и ведомостям потерь своих ВВС, то увидим, что составители этих документов не знали, кто именно сбил большинство потерянных в ходе боевых вылетов советских самолетов! Не знали потому, что это не было известно и первоисточнику соответствующей информации – участникам боевых вылетов. Последнее не должно вызывать удивления, если мы учтем, что воздушный бой Второй мировой – протекавший на больших скоростях, характеризовавшийся стремительными перемещениями самолетов в горизонтальной и вертикальной плоскостях и, как следствие, мгновенными изменениями обстановки, – носил, по выражению бывшего летчика-штурмовика М.П. Одинцова, «взрывной характер». «Только что ничего не было – и мгновенно масса самолетов перед глазами»86. Многие самолеты – уходя ли из-под атаки противника, погнавшись ли за врагом, оторвавшись ли от группы по другим причинам – мгновенно исчезали из поля зрения других летчиков группы – и больше те их никогда не видели… Так или иначе, основная часть боевых безвозвратных потерь своих ВВС в итоговых советских документах отнесена не к числу «сбитых в воздушном бою», «сбитых зенитной артиллерией» или «уничтоженных на аэродромах», а к числу «не вернувшихся с боевого задания» – иначе говоря, погибших по неизвестной причине. Например, в 1944 г. самолеты, «не вернувшиеся с боевого задания», составили ни много ни мало 77,7 % всех боевых безвозвратных потерь ВВС Красной Армии (6245 машин из 803687)! А во 2-й воздушной армии Воронежского фронта из 587 самолетов, сбитых противником в ходе оборонительной операции войск фронта на Курской дуге (4—23 июля 1943 г.), к категории «не вернувшихся с боевого задания» пришлось отнести 51588, т. е. 87,7 %… Кроме того, как видно из вышесказанного, особый учет самолетов, уничтоженных истребителями противника, в советских ВВС вообще не велся, а «сбитые в воздушном бою» могли быть и жертвами стрелков немецких бомбардировщиков, штурмовиков или разведчиков.

Неизвестными причины гибели многих самолетов значатся и в составленных немецкой стороной списках потерь люфтваффе.

При таком положении дел придется обратить внимание и на менее достоверные источники. Нельзя ли хотя бы приблизительно установить количество самолетов, уничтоженных (или сбитых) истребителями каждой из сторон, по документам этой стороны?

Сразу уточним, что, характеризуя результаты боевой работы своей истребительной авиации, и советские, и немецкие источники приводят цифры не уничтоженных, а сбитых самолетов противника. (Немцы вместо выражения «сбить самолет» употребляли обычно выражение «одержать воздушную победу»; его будем иногда использовать и мы.)

По официальным советским данным, в Великую Отечественную войну советские истребители сбили «свыше» 39 500 «немецко-фашистских» самолетов89 (по-видимому, все-таки не только немецких и носивших опознавательные знаки люфтваффе словацких, хорватских и испанских, но и финских, венгерских, румынских и итальянских). Немецкие же истребители, по официальным германским данным, сбили около 45 000 советских машин90 (включая, безусловно, и несколько десятков носивших красные звезды французских, польских и чехословацких, а также, возможно, несколько десятков сражавшихся на стороне СССР румынских и болгарских).

Сразу же расставим все точки над «i»: эти официальные данные каждой из сторон о количестве самолетов, сбитых ее летчиками-истребителями, – данные, которые некоторыми авторами и сегодня воспринимаются как истина в последней инстанции, – эти данные однозначно недостоверны. А именно – завышены, и завышены очень сильно. Исследователи сталкиваются с этим фактом каждый раз, когда сверяют цифры официально засчитанных летчикам после того или иного воздушного боя (или серии боев) воздушных побед с данными противоположной стороны о ее потерях в этом бою (боях).

Здесь, правда, может возникнуть вопрос: а может быть, это сторона, понесшая потери, занижает их? Ведь, как уже отмечалось, подобное бывало и в советских, и в немецких ВВС. Существуют, например, фотоснимки лежащего на земле в окружении красноармейцев бомбардировщика «Хейнкель» He111H-6 с бортовым кодом 1Т+КK, принадлежавшего I группе 28-й бомбардировочной эскадры и протараненного 27 ноября 1941 г. в районе подмосковного Дмитрова старшим лейтенантом И.Н. Калабушкиным из 562-го истребительного авиаполка 6-го истребительного авиакорпуса ПВО91. Между тем, согласно журналу учета потерь группы, эта машина погибла 4 декабря92; иными словами, свои потери за 27 ноября журнал занижает на один самолет…

Однако, привлекая не один источник, а несколько, выверяя сведения по документам службы генерал-квартирмейстера люфтваффе, можно, как показывает опыт, получить практически стопроцентно достоверную картину результатов того или иного воздушного боя, того или иного дня боевой работы части, соединения или объединения93. В частности, по большинству частей и соединений люфтваффе такая картина на Западе уже восстановлена. И вот что получилось, например, у Ю.В. Рыбина, когда он сопоставил официальные советские данные о результатах 43 воздушных боев, проведенных советскими истребителями в Заполярье, с уточненными западными историками списками потерь действовавшего там 5-го воздушного флота немцев.

Таблица 2 94

Результаты сверки тем показательнее, что выборка является достаточно случайной: Ю.В. Рыбин отобрал бои, по результатам которых были засчитаны воздушные победы как минимум одному из трех советских летчиков – Н.А. Бокию и Н.Д. Диденко из 2-го гвардейского смешанного (с ноября 1942 г. – 2-й гвардейский истребительный) авиаполка ВВС ВМФ и П.С.Кутахову, служившему сначала в 145-м (с апреля 1942 г. – 19-й гвардейский), а затем в 20-м гвардейском истребительном авиаполку. А вот официальные и действительные итоги еще 13 воздушных боев в Заполярье – описанных Ю.В. Рыбиным в его работе о боевых действиях на советско-германском фронте 6-го отряда II группы 5-й истребительной эскадры люфтваффе. Из летчиков, которым были засчитаны победы в этих схватках, немецкие принадлежали к 6-му и 7-му отрядам указанной группы, а советские – к 19-му гвардейскому, 197-му и 837-му истребительным авиаполкам ВВС 14-й армии Карелльского фронта, 768-му и 769-му истребительным авиаполкам 122-й истребительной авиадивизии ПВО и 20-му и 78-му истребительным авиаполкам ВВС Северного флота.

Таблица 3 95

Как видим, завышали реальное число своих побед и немцы (данные о советских потерях также выверены по нескольким советским источникам).

И так всегда – какой бы воздушный бой, какое бы воздушное сражение на советско-германском фронте мы ни взяли. Приведем еще несколько примеров.

30 июня 1941 г. на боевые счета пилотов 51-й истребительной и III группы 53-й истребительной эскадры люфтваффе было занесено 114 воздушных побед. Согласно же советской сводке потерь материальной части авиации на Западном фронте (в полосе которого и действовали названные эскадра и группа), в тот день было сбито лишь 82 советских самолета. При этом на 5–8 из них претендовали немецкие зенитчики96, так что реальное число побед немецких летчиков-истребителей находится в пределах 74–82 и официальная цифра является завышенной в 1,4–1,5 раза.

10 июля 1941 г., по немецким данным, летчики II группы 3-й истребительной эскадры сбили в районе Житомира 9 тяжелых бомбардировщиков ТБ-3; советская же сторона подтвердила потерю лишь 7 этих кораблей97.

После пяти воздушных боев, прошедших 24–29 октября 1941 г. над юго-западным Подмосковьем (в районе Наро-Фоминск – Воробьи – Каменка), летчикам 16-го истребительного авиаполка 6-го истребительного авиакорпуса ПВО был засчитан 31 сбитый самолет противника. Из немецких же документов явствует, что в указанные дни в этом районе было потеряно лишь 4 или 5 машин98. Следовательно, советская сторона преувеличила достижения своих летчиков как минимум в 6,2–7,8 раза (часть потерянных немцами самолетов могла ведь быть сбита и зенитчиками).

12 августа 1942 г. 25 самолетов 8-й воздушной армии Юго-Восточного фронта – 8 штурмовиков Ил-2 из 686-го штурмового авиаполка 206-й штурмовой авиадивизии и 17 истребителей Як-1 и ЛаГГ-3 из 235-й и 269-й истребительных авиадивизий – были атакованы над донскими аэродромами Ольховское и Подольховское немецкими истребителями «Мессершмитт» Bf109 из 3-й истребительной эскадры «Удет» и I группы 53-й истребительной эскадры «Пик Ас». По немецким данным, в этом бою было сбито 33 (sic!) советских самолета, а по советским – лишь 15 (все 8 штурмовиков и 7 истребителей). В свою очередь, советским летчикам-истребителям было записано 3 сбитых «мессера», а штурмовикам – 2, тогда как, по данным немцев, сбит был лишь один Bf109G-2 из «Удета»99. Таким образом, немецкая сторона завысила число побед своих летчиков-истребителей в этом бою в 2,2 раза, а советская – в 3 (если не в бесконечное число раз).

30 мая 1943 г. в районе Ладожского озера развернулись бои истребителей Ла-5 с бомбардировщиками Не111 из 53-й бомбардировочной эскадры «Легион Кондор» и прикрывавшими их Bf109 из 54-й истребительной эскадры «Грюнхерц». Немецким летчикам-истребителям было засчитано 13 сбитых в этих схватках самолетов, а советским – 18. Проверка же по документам противоположной стороны показывает, что в действительности и «лавочкины», и немцы потеряли лишь по 3 сбитых (три Ла-5, два Не111 и один Bf109G-2)100; иными словами, реальные результаты немецких пилотов были завышены в 4,3 раза, а советских – в 6 раз…

1 июня 1944 г. в районе Вултурула в румынской Молдавии группа истребителей «Белл» Р-39 «аэрокобра» из 100-го гвардейского истребительного авиаполка 9-й гвардейской истребительной авиадивизии 5-й воздушной армии 2-го Украинского фронта сбила, по официальным данным, 4 штурмовика FW190 из 10-й штурмовой эскадры; немецкие же документы подтверждают только одну советскую победу…101

Вообще, в мировой историко-авиационной литературе давно уже признано, что итоговые официальные данные о количестве побед летчиков-истребителей Второй мировой войны – к какой бы армии они ни принадлежали – неизбежно оказываются завышенными. Причинами тому являлись:

а) специфика воздушного боя тех времен;

б) отсутствие на истребителях тех лет средств объективного контроля результатов стрельбы;

в) психология летчика-истребителя.

Как уже отмечалось, воздушный бой Второй мировой войны протекал на больших скоростях и характеризовался поэтому мгновенными изменениями обстановки. Продолжим цитировать дважды Героя Советского Союза М.П. Одинцова: «Только что ничего не было – и мгновенно масса самолетов перед глазами. И всего несколько секунд для принятия решения. Мысль летчика должна опережать скорость движения самолета, иначе в бою не выживешь…»102. В этих условиях летчику-истребителю чаще всего некогда было следить за дальнейшей судьбой обстрелянного им самолета, наблюдать за тем, как и куда тот падает – и падает ли вообще. Такую возможность с гарантией предоставляли лишь бои, происходившие «один на один» – и притом в достаточно «спокойном» районе. Например, младший лейтенант 42-го истребительного полка Г.И. Герман, поразив утром 17 августа 1941 г. в районе Брянска одиночный разведчик «Хеншель» Hs126, смог спокойно снизиться и сделать круг «над горящим разбитым самолетом врага». Расстреляв вечером того же дня второй «хеншель», Герман снова направил свой МиГ-3 за падающим разведчиком. «[…] Пробив облачность, – вспоминал летчик, – я увидел вражескую машину, за которой тянулся шлейф огня, затем я увидел взрыв, пламя которого ярко осветило землю»103.

Однако абсолютное большинство воздушных боев Второй мировой представляли собой групповые схватки, протекавшие так, как описал М.П. Одинцов. Иногда возможности для надежной визуальной фиксации своих побед пилотам предоставлялись и тут, например, в том случае, если пораженный самолет противника взрывался или разваливался на части сразу после попадания. Или при благоприятном стечении ряда других обстоятельств. Так, после боя 17 мая 1942 г. в районе Булонь – Кале (Франция) командир III группы 26-й истребительной эскадры «Шлагетер» капитан Й. Приллер доложил, что, поразив очередью английский истребитель Супермарин «Спитфайр» F Mk.V, он «спикировал за ним через облака и увидел, как он разбился»104. Немецкий летчик мог себе это позволить: его «Фокке-Вульф» FW190А-2 развивал на пикировании такую скорость, что для «Спитфайров» становился недосягаем. Кроме того, как можно понять из рапорта Приллера, даже снизившись, он не потерял превосходства в высоте над остальными истребителями англичан, шедшими значительно ниже, – а значит, не потерял и инициативы в бою. (Запас высоты есть запас потенциальной энергии, которую можно превратить в кинетическую – перейдя в пикирование и набрав за счет этого большую скорость, которая, в свою очередь, позволяет диктовать противнику в бою свою волю.) Однако гораздо чаще в групповых воздушных схватках складывались ситуации вроде той, что описал бывший летчик 767-го истребительного авиаполка Т.Д. Гусинский: пораженный самолет противника «накренился и уходит вниз, в пике. А в этот момент у тебя на хвосте сидит «сто девятый» [Bf109. – А.С. ], но дистанция (еще) почтенная, и он огонь по тебе не открывает. Что ж, ты будешь жертву свою преследовать? Ясное дело, ты вступишь в бой с преследователем»105. О том же пишет и Г.А. Баевский, вспоминая, как 8 мая 1943 г. он, летчик 5-го гвардейского истребительного авиаполка 207-й истребительной авиадивизии 17-й воздушной армии Юго-Западного фронта, атаковал в районе Привольного (близ Лисичанска) разведчик «Фокке-Вульф» FW189: «Вижу свои попадания по левой плоскости, мотору, кабине… кажется [выделено мной. – А.С. ], горит. И в это время по радио слышу крик [командира эскадрильи гвардии капитана И.П. – А.С .] Лавейкина:

– Сверху сзади «мессер»! Уходи!

Откуда он взялся? Вроде «мессеров» рядом не было, опять проморгал… Слева трасса. Резко даю ногу, ручку на себя, полный газ […]. В глазах темно, самолет выполняет несколько витков вправо вверх […]. В воздухе уже много самолетов противника. […] Кругом какая-то круговерть! […]

После посадки меня удивил вопрос: «Где упала атакованная вами «рама» [советское прозвище FW189. – А.С .]?» А хрен ее знает! Разве в таком бою было время замечать место, где она упала, наблюдать за ее падением. Это было смерти подобно, сбили бы меня немедля!»106

«Да, – прибавляет Т.Д. Гусинский, – еще смотря на какой высоте происходил бой. Не будешь же преследовать жертву, если, на горе нам, превосходство (на стороне) противника [в случае с Й. Приллером, напоминаем, было наоборот. – А.С .], а потеря высоты – смерти подобна»107.

Все эти обстоятельства мешали летчику следить за судьбой обстрелянного им самолета так часто, что ветеран 768-го истребительного авиаполка Б.П. Николаев выразился даже излишне категорично: «Вам никто и никогда не скажет, куда упал самолет (противника). Любой летчик […] не смотрит, как он падает, куда он падает, он смотрит прежде всего за обстановкой в воздухе…»108. Более осторожно (но тем не менее недвусмысленно) высказались А.Е. Шварев и В.А. Тихомиров, воевавшие: первый – в 31-м, 236-м, 111-м гвардейском и 40-м гвардейском истребительных авиаполках, а второй – в 12-м истребительном авиаполку ВВС ВМФ. «[…] Я практически никогда не видел, чтобы сбитый мной самолет упал, – подчеркивает Шварев. – Почему? Потому что очередь дал и сразу смотришь вокруг, как бы тебя самого не сбили. Иначе нельзя». «[…] Сложно просто в бою за сбитыми следить, – указывает Тихомиров, – тут главное – боеспособного не упустить, а то пока рассматриваешь, тебе сзади и выдадут»109.

Итак, чаще всего летчик в воздушном бою успевал увидеть только, что обстрелянный им самолет «накренился и уходит вниз, в пике», что он, «кажется, горит» и т. п. Вместе с тем ему, естественно, хотелось думать, что атакованный сбит – тем более что попадания в него пилот обычно видел отчетливо. «В бою, – указывает Т.Д. Гусинский, – видишь свою очередь, куда она ложится»110. («Когда попадаешь в самолет, то сразу видно что-то вроде снопа искр или молний», – поясняет ветеран 1-го гвардейского истребительного авиаполка В.И. Клименко. А при попадании с близкого расстояния, добавляет воевавший в 165-м и 13-м (потом – 111-й гвардейский) истребительных полках С.Д. Горелов, пораженный самолет «обязательно» совершает в воздухе «кульбиты»111). И летчик докладывал о «давшем крен без перегрузки [т. е. без изменения направления полета. – А.С .]», «ушедшем вниз», «кажется, горящем» и т. п. самолете как о сбитом! Чрезвычайно характерным представляется в этой связи частично приведенное выше утверждение Б.П. Николаева. Цитируя его, мы намеренно опустили часть второй фразы; полностью ее начало звучит так: «Любой летчик видит, что он сбил [выделено мной. – А.С .], но он не смотрит, как он падает, куда он падает…»112. Как уверенно, как искренне ставится здесь знак равенства между понятиями «попал» и «сбил» (т. е. «добился падения или вынужденной посадки пораженного самолета»)!

А между тем «накренившийся и уходящий вниз в пике» самолет противника мог вовсе не получить фатальных повреждений, и его пилот лишь имитировал потерю управляемости (или собственную гибель), чтобы избежать преследования и повторной атаки. В I группе 51-й истребительной эскадры люфтваффе осенью 1942 г. имитация неуправляемого падения вообще стала типовым способом ухода от преследования… Если пораженный самолет входил в пике без крена, дело могло обстоять еще проще: машина опять-таки сохранила способность держаться в воздухе, а летчик просто демонстрирует один из самых обычных способов отрыва от преследователя – уход пикированием. Гарантии сбития не могло быть и в том случае, если атакующий видел, что обстрелянный им самолет задымил. Струя дыма могла указывать не на пожар, а на попытку оторваться от преследования на повышенной скорости, включив устройство форсирования двигателя. Ведь при работе мотора на форсированном режиме из выхлопных патрубков начинал выбрасываться черный дым – топливо не успевало полностью сгорать в цилиндрах… Но, даже если атакующий действительно поджег самолет противника, этот последний еще мог резкими маневрами сбить пламя – как это удалось, например, лейтенанту И.Н. Кожедубу из 240-го истребительного авиаполка 302-й истребительной авиадивизии 5-й воздушной армии Степного фронта над днепровским плацдармом в начале октября 1943 г. Или лейтенанту В.-У. Эттелю из II группы 3-й истребительной эскадры люфтваффе в бою в районе Геленджика 18 апреля 1943 г. Эттель сумел сесть на своем аэродроме – хотя о его Bf109 уже доложил как о сбитом сержант Д.Д. Тормахов из 269-го истребительного авиаполка 236-й истребительной авиадивизии 5-й воздушной армии Северо-Кавказского фронта (который видел лишь, что «немец» задымил)…

Тем не менее пилоты – по крайней мере, советские – шли подчас на прямой подлог, точно указывая в своих рапортах места, где «упали» самолеты, падения которых они на самом деле не наблюдали и наблюдать не могли, ибо на землю те так и не рухнули! Например, в оперативных сводках, составленных на основании подобных рапортов после боя 21 июня 1943 г. в районе станции Белое море (южнее Кандалакши), значилось, что Bf109, сбитый гвардии капитаном П.С. Кутаховым из 19-го гвардейского истребительного авиаполка 258-й смешанной авиадивизии 7-й воздушной армии Карелльского фронта, упал «западнее ж[елезно. – А.С .]д[орожного. – А.С .] разъезда № 11»; два «мессера», сбитые однополчанами Кутахова гвардии лейтенантом Рябовым и гвардии младшим лейтенантом Компанийченко – «западнее станции Ням-озеро», а жертва старшины Зюзина и старшего сержанта Дзитоева из 768-го истребительного авиаполка 122-й истребительной авиадивизии ПВО – в 5 км западнее железнодорожного разъезда Ручьи113. В действительности же на землю тогда упали не четыре, а один немецкий самолет – Bf109G-2 капитана Г. Эрлера из II группы 5-й истребительной эскадры. Об этом свидетельствуют не только уточненные историками немецкие данные о потерях эскадры «Айсмеер», но и независимый советский источник. «В воздушном бою с нашей истребительной авиацией один Ме-109 был сбит. Летчик спасся на парашюте», – указывалось в отправленном на другое утро, 22 июня 1943 г., боевом донесении штаба 33-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона, чьи бойцы наблюдали за схваткой с земли114.

Правда, для того, чтобы воздушная победа была официально засчитана, одного лишь доклада претендующего на эту победу пилота, по существовавшим и в СССР и в Германии правилам, было недостаточно; требовались еще подтверждения других источников. Так, в люфтваффе заявленную летчиком воздушную победу должны были удостоверить:

а) летчики – очевидцы сбития вражеского самолета;

б) пленка фотокинопулемета, фиксировавшего результаты стрельбы из бортового оружия;

в) наземные наблюдатели.

Однако на практике третий пункт был, судя по всему, необязательным. Ведь большую часть своих воздушных боев немецкие летчики-истребители проводили над территорией противника. Это обуславливалось самими принципами использования немецкой истребительной авиации, предписывавшими не ждать появления врага, а искать его самим. Поэтому подтверждениями наземных наблюдателей немецкие претенденты на воздушные победы должны были располагать редко. Впрочем, если даже такие подтверждения имелись, они могли оказаться ложными. Достаточно указать на уже упомянутый воздушный бой 12 августа 1942 г., происходивший прямо над немецкими аэродромами Ольховское и Подольховское. Здесь, как справедливо замечает А.Г. Больных, «в наземных наблюдателях (причем наблюдателях квалифицированных) недостатка не было»115. И тем не менее немецким пилотам после этой схватки засчитали 33 сбитых самолета – хотя с советской стороны в бою участвовало только 25 машин…

Не мог надежно подтвердить (или опровергнуть) заявление о воздушной победе и фотокинопулемет. Вообще-то, включаясь в момент открытия огня, он работал еще несколько секунд после прекращения стрельбы – чтобы зафиксировать дальнейшее поведение обстрелянного самолета. Но в групповом бою летчик не мог оставлять свою жертву в объективе в течение этих нескольких секунд: чтобы не оказаться пораженным самому, он должен сразу же по окончании стрельбы начать маневрировать!116 А считать самолет сбитым на основании пленки, зафиксировавшей лишь попадания в него, означало совершать ту же ошибку, что и летчик, ставящий знак равенства между понятиями «попал» и «сбил». (Ее совершили, например, те американские авиаторы, которые, изучив пленку, отснятую в бою 20 марта 1943 г. близ побережья Туниса, заключили, что пилоты их 82-й истребительной группы сбили 11 немецких и итальянских самолетов. В действительности сбитыми оказались лишь два117.) Надежным подтверждением сбития самолета пленка фотокинопулемета могла служить только в тех случаях, когда попадания приводили к мгновенному взрыву или мгновенному же разрушению вражеской машины в воздухе.

Что же касается очевидцев – участников воздушного боя, то некоторые отечественные авторы подчеркивают заинтересованность этих лиц в подтверждении даже ложных докладов своих коллег об одержанных теми воздушных победах118. С готовностью подтверждая всякий чужой доклад, полагают, видимо, они, немецкий летчик приобретал надежду, что точно так же всегда будет подтвержден и его собственный – даже недостоверный… Г.Ф. Корнюхин идет еще дальше, фактически утверждая, что в люфтваффе широко практиковался сговор между летчиками одной пары или одного звена, когда они подтверждали друг другу вымышленные ими победы. Только так и можно понять этого автора, когда, упомянув о факте подобного сговора, имевшем место в августе 1942 г. в 4-м отряде II группы 27-й истребительной эскадры в Северной Африке, он заключает, что «обыкновенные приписки побед «экспертами»-охотниками [асами, занимавшимися «свободной охотой» над территорией противника. – А.С .] выглядели детской забавой»119. Однако других случаев сознательного очковтирательства в истребительной авиации люфтваффе за всю Вторую мировую войну зафиксировано не было120. И, думается, отнюдь не потому, что их не сумели вскрыть. Другие летчики отряда (или группы) непременно сделали бы это – не случайно и в 27-й эскадре первыми заподозрили неладное коллеги пилотов-очковтирателей. В люфтваффе к таким вещам относились чрезвычайно серьезно. Когда летом 1943 г. командир III группы 52-й истребительной эскадры майор Г. Ралль узнал о том, что лейтенант Ф. Облезер из 8-го отряда сомневается в достоверности воздушных побед, засчитываемых лейтенанту Э. Хартманну из 7-го отряда, он тут же принял меры к тому, чтобы раз и навсегда устранить всякую возможность кривотолков: приказал Облезеру вылететь в составе звена Хартманна в качестве наблюдателя. (После вылета Облезер признал, что его подозрения оказались беспочвенными…121) Советские мемуаристы могли презрительно отзываться о «спортивном интересе», который якобы только и вдохновлял «гитлеровскую молодежь» в воздушных боях122 (что, конечно, неверно), – но этот интерес (а он действительно был) служил надежным заслоном очковтирательству, заставляя немецких пилотов ревниво следить за соблюдением правил игры…

Вообще, советские и воспитанные на их работах современные российские авторы демонстрировали и демонстрируют полное непонимание психологии противника (точнее, нежелание ее понимать и учитывать). Реалии советской жизни (которую действительно нельзя себе представить без приписок) ничтоже сумняшеся переносятся на германскую армию Второй мировой войны, особенности русского менталитета – на менталитет немецкий… А между тем, по воспоминаниям многих немцев, побывавших в советском плену, одними из самых непривычных для них черт советской действительности были как раз показуха и приписки!123

Пытаясь доказать, что немецкие летчики-истребители широко практиковали подлог, Г.Ф. Корнюхин задается еще двумя вопросами: почему боевые счета пилотов Восточного фронта стали особенно быстро расти с конца 1942 г., т. е. в период общего отступления немцев на Востоке? (По этому поводу недоумевают и известные летчики-испытатели, фронтовики Г.А. Баевский, А.А. Щербаков и С.А. Микоян124.) И почему после перевода немецких асов с Восточного фронта на Западный или в ПВО Германии их счета начинали расти гораздо медленнее? Не потому ли, что отступление немецких войск увеличивало возможности для приписывания себе заведомо не одержанных воздушных побед, а борьба в воздухе над Германией – уменьшала? Ведь в первом случае доклады летчиков и подтверждения, сделанные их коллегами, нельзя было проверить: район воздушного боя, как правило, быстро переходил под контроль советских войск. А во втором случае все сбитые самолеты падали на немецкой территории, и заведомо ложные доклады можно было поэтому легко опровергнуть…125 Однако у фактов, подмеченных Г.Ф. Корнюхиным, есть гораздо более простое объяснение. Советских самолетов после 1942 г. немцы стали сбивать больше потому, что численность советских ВВС в это время непрерывно возрастала, а численность немецких истребителей на Восточном фронте топталась на месте (см. ниже табл. 4 и 6). У немцев просто стало гораздо больше целей в воздухе! А сравнительно небольшое число воздушных побед, одержанных немецкими асами Восточного фронта на Западе, объясняется значительно менее благоприятными для немцев условиями воздушной войны. На Западе им приходилось сражаться с громадными соединениями тяжелых бомбардировщиков, летевших в плотном строю и создававших вокруг себя плотную же завесу огня сотен крупнокалиберных пулеметов, а также с огромными «стадами» американских и английских истребителей, выучка пилотов которых была гораздо выше, чем у основной массы советских летчиков. Красноречивы признания одного из ведущих асов люфтваффе Х. Филиппа, сделанные им вскоре после перевода в апреле 1943 г. из воевавшей на Востоке 54-й истребительной эскадры в защищавшую небо Германии 1-ю: «Сражаться с двумя десятками русских истребителей, так и жаждущих, чтобы их ужалили, или с английскими «спитфайрами» [в Битве за Англию в 1940 г. – А.С .] было в радость. И никто не задумывался при этом над смыслом жизни. Но когда на тебя летят семьдесят огромных «Летающих крепостей» [американских бомбардировщиков «Боинг» В-17. – А.С .], вся твоя грешная жизнь проносится в памяти за считаные секунды»126. «Любой летавший в составе ПВО рейха рано или поздно «сгорал», – подытоживает чуть не попавший в мае 1944-го в эту ПВО ас Восточного фронта Г. Липферт. – То же самое могло случиться и в ходе боев с русскими, но здесь были намного более высокие шансы вернуться домой целым»127.

В общем, мнение о том, что пилоты люфтваффе сплошь и рядом подтверждали в корыстных целях (по сговору или без оного) заведомо ложные претензии своих коллег на воздушные победы, – это мнение надо признать совершенно безосновательным. Другое дело, что гарантией достоверности воздушной победы подтверждения других участников воздушного боя действительно не являются. И не могут являться: ведь эти другие летчики далеко не всегда находились в лучших условиях для наблюдения, нежели пилот, выполнявший атаку. Зачастую они точно так же не имели возможности проследить за дальнейшим поведением обстрелянного кем-либо самолета, как и тот, кто его обстрелял, – и точно так же уверяли себя в том, что самолет все-таки сбит – раз провалился вниз, вошел в пике, задымил и т. п.

Итак, немецкие требования к подтверждению факта воздушной победы отнюдь не гарантировали достоверность всех официально засчитываемых летчикам-истребителям побед. А советские?

Фотокинопулеметы на советских истребителях – и то не на всех – появились только в конце войны (причем в ряде случаев полковое начальство не желало организовывать их использование – зарядку, проявку пленок и т. п.128), и перечень требуемых подтверждений обычно состоял из двух пунктов:

а) рапорты летчиков – свидетелей сбития вражеского самолета;

б) письменные подтверждения или вещественные доказательства сбития самолета, представленные наземными наблюдателями или проверяющими.

Подтверждения других летчиков – как мы только что выяснили – часто могли оказаться ложными. Не исключением здесь были и свидетельства авиаторов других частей – во лжи, казалось бы, не заинтересованных. Вот, например, воспоминания воевавшего в 1943–1945 гг. в 893-м штурмовом авиаполку О.В. Лазарева.

В начале февраля 1944 г., в одном из боевых вылетов на 1-м Прибалтийском фронте, ведущий шестерки Ил-2 младший лейтенант Лазарев наблюдал, как атаковавший их Bf109 сорвался в штопор и врезался в лес. Через день капитан из истребительного авиаполка, чьи летчики сопровождали шестерку (но за линию фронта с ней не пошли!), попросил Лазарева подписать документ, согласно которому этот «мессер» (упавший в таком-то районе) сбит летчиком их полка в ходе атаки «под ракурсом ѕ с левой задней полусферы» двумя очередями с дистанции 70 м. «Прочитав бумагу, – вспоминает Олег Васильевич, – я улыбнулся и спросил, откуда взялся этот летчик, когда мы там ни одного нашего истребителя не видели.

Для убедительности я опросил летчиков и воздушных стрелков, принимавших участие в том вылете, и рассказал капитану, как все было на самом деле. […] Капитан, понимая, что я не собираюсь подписывать подтверждение, стал упрашивать меня. Он сказал, что у этого летчика много вылетов на сопровождение «илов», но сбитых нет или почти нет (не помню точно). Надо бы писать наградной на орден, а как писать, если сбитых маловато. Тем более что одним фрицем все равно стало меньше. И хотя ни один из опрошенных мною не видел, как был сбит тот «мессер», капитану все же удалось уговорить меня. Подтверждение я ему подписал, но на душе остался неприятный осадок. […]

У меня сложилось впечатление, что так нагло и бессовестно «сбивали» и некоторые другие летчики, на счету которых было большое количество сбитых самолетов. Конечно, это касается не всех, но думаю, что отдельные факты «липы» все же были».

И действительно, в марте 1945 г., во время действий 2-й воздушной армии 1-го Украинского фронта в Силезии, в 893-й штурмовой опять прибыл представитель истребителей и «попросил подтвердить самолеты, сбитые летчиками его эскадрильи». В эскадрилье старшего лейтенанта Лазарева опять никто не смог подтвердить ничего из того, что значилось в 30 привезенных бланках подтверждений. «Представитель истребителей сидел с удрученным видом, ни на кого не глядя. Мне его стало жаль, – признается О.В. Лазарев. – Пришлось взять на себя грех и подписать несколько подтверждений, ловя себя на мысли, что кто-то, вроде меня, точно так же им подписывает фикцию, и славные истребители получают за это ордена»129.

Кроме того, требовать подтверждения других летчиков стали только в 1942 г.

Что же касается подтверждений советских наземных наблюдателей, то в нашей литературе они считаются источником, стопроцентно достоверным. В этой связи многие отечественные авторы (а также и многие летчики-фронтовики) часто подчеркивают особую требовательность, якобы проявлявшуюся здесь советским авиационным командованием. Утверждается, что, в отличие от люфтваффе, в советских ВВС самолет, чье падение не подтвердили наземные войска, как сбитый не засчитывался и что все победы, официально засчитаные советским летчикам-истребителям, являются поэтому – в отличие от засчитанных немцам – стопроцентно достоверными. И что общая цифра советских воздушных побед является даже заниженной: ведь наземные войска не имели возможности подтвердить сбитие тех самолетов, которые упали на территорию, контролируемую противником130…

Факты, однако, показывают, что свои обязанности по подтверждению воздушных побед советские наземные войска зачастую выполняли в высшей степени безответственно. Например, после воздушного боя, прошедшего 19 апреля 1943 г. в районе заполярного аэродрома Ваенга-2, расположенные близ Мурманска посты ВНОС (службы воздушного наблюдения, оповещения и связи) и 72-я и 542-я зенитно-артиллерийские батареи 190-го зенитно-артиллерийского полка подтвердили доклады летчиков 2-го гвардейского истребительного полка 6-й истребительной авиабригады ВВС Северного флота о сбитии четырех немецких самолетов. На землю тогда действительно упали четыре машины, однако немецкой была лишь одна из них – Bf109G-2 обер-фельдфебеля Р. Мюллера из II группы 5-й истребительной эскадры, а три других (два истребителя Хаукер «Харрикейн» и «аэрокобра») принадлежали советским ВВС131. Но вносовцы и зенитчики, увидев падение четырех самолетов, не стали разбираться, чьи они, и доложили по телефону обо всех четырех как о немецких! Ведь «по неписаному правилу любой неопознанный самолет считался вражеским! Также со счетов нельзя сбрасывать и человеческий фактор… Ведь каждому советскому человеку хотелось, чтобы на землю падал не наш, а ненавистный самолет с крестами»132… Определить же тип падающего самолета с земли было очень трудно – тем паче что в наблюдатели ВНОС «обычно направляли красноармейцев, годных разве что к нестроевой службе»133. («[…] Это не посты ВНОС, а несчастье, – сетовал еще в 1937 г. полковник С.П. Денисов. – Летит одномоторный У-2, так говорят: летит 3-х моторный, хвостом вперед и т. д.»134). А между тем запись «Подтверждено постами ВНОС» в ежедневных оперативных сводках действовавших в Заполярье авиасоединений появлялась именно на основании этих телефонных докладов, сделанных постами сразу после боя! (В дальнейшем пост высылал к месту падения самолета поисковую группу, но рапорт ее командира авиаторам уже не направлялся, а оседал в штабе Мурманского района ПВО.)

Кроме того, во многих случаях советские наземные войска, «идя навстречу» летчикам, сознательно дезинформировали авиационное командование. Так, после прошедшего в январе 1944 г. в районе Мурманска боя Як-7б и Як-9 из 767, 768 и 769-го истребительных авиаполков 122-й истребительной авиадивизии ПВО с Bf109G из III группы 5-й истребительной эскадры наземные войска подтвердили уничтожение трех «мессершмиттов», представив три акта о сбитии, составленных командирами воинских частей 35562, 39264 и 35563. При этом к первому была приложена справка за подписью командира 2-го дивизиона 1082-го зенитно-артиллерийского полка, а к двум другим – вещественные доказательства: таблички с заводскими номерами сбитых самолетов (109552 и 109553) или их двигателей (№ 50557 с самолета № 109552). Кроме того, наземные проверяющие (по-видимому, уже не от сухопутных войск, а от авиаторов) доложили об обнаружении вещественных доказательств сбития еще двух Bf109: с одного сняли паспорт на парашют и табличку с заводским № 109593, а от другого нашли «консоль крыла, компас и другие обгоревшие детали самолета» и опять-таки табличку с заводским номером (последний, однако, в рапорте не указан). Наконец, начальник поста связи и железнодорожники со станции Лопарская подтвердили падение еще одного, шестого «мессера». Однако из немецких документов явствует, что в тот день немцы потеряли в Заполярье только два Bf109 – лейтенанта В. Клауса и унтер-офицера В. Штробеля!135 Подчеркнем, что эта цифра не взята из немецкого донесения о конкретном бое (такие документы, как мы видели, иногда занижают свои потери), а установлена путем анализа нескольких немецких источников… Таким образом, представленные наземными проверяющими вещественные доказательства как минимум на две машины и как минимум один акт о сбитии были ложными. Вряд ли эта дезинформация была плодом добросовестного заблуждения (неужели проверяющие не умели отличить останки только что упавшего самолета от обломков сбитого ранее, наверняка уже занесенных или припорошенных снегом?); скорее всего, ложь была сознательной. (К сожалению, описавший эту коллизию Ю.В. Рыбин не указывает заводские номера самолетов Клауса и Штробеля и не сообщает, когда были уничтожены машины, чьи номера приведены выше.)

Известен и еще один такой случай – когда в июле 1941 г. командир истребительной группы ПВО Ленинграда полковник С.П. Данилов на основании «доставленных трофеев» засчитал капитану Чудиновскому и старшему лейтенанту Оспищеву из 19-го истребительного авиаполка победу над атакованным ими 8 июля в районе Красное Село – озеро Велье разведчиком «Юнкерс» Ju88. Неизвестно, откуда были взяты эти «трофеи», но, по немецким документам, противник Чудиновского и Оспищева не «упал в районе озера Самро», а сбил пламя, ушел пикированием и вернулся на свой аэродром 136…

А командующий 4-й воздушной армией Северо-Кавказского фронта К.А. Вершинин летом 1943 г. прямо уличил сухопутные войска в сознательной лжи. «[…] По одному и тому же сбитому самолету противника, – докладывал он, – справки наземниками даются представителям нескольких соединений» 3-го истребительного авиакорпуса137. О том, как оформлялось подобное очковтирательство, можно судить по рассказу бывшего офицера 85-го гвардейского гаубичного артиллерийского полка О.Д. Казачковского. «Как-то ко мне в землянку, я исполнял обязанности начальника штаба полка, явился некий капитан, зенитчик, – повествует Казачковский о случае, имевшем место в конце 1944-го или начале 1945 г. на 2-м Белорусском фронте. – Вынул из полевой сумки поллитровку и какую-то бумагу. Просит подписать и поставить печать. Там свидетельство, что это они сбили в тот день немецкий самолет. Но я сам видел, что самолет был сбит нашим истребителем. Пришлось, как говорится, дать ему «от ворот поворот». Капитан не очень огорчился. Только сказал: «Не все же такие принципиальные. Найду другого!»138. И наверняка нашел – как наверняка уже находил раньше, как находили и авиаторы…

Собственно, этого и следовало ожидать. На очковтирательстве зиждилась вся советская жизнь: стремление показать, что строительство и развитие искусственного и маложизнеспособного общества, подгонка жизни под марксистско-ленинскую схему идет успешно, – это стремление неизбежно вынуждало лгать во всем – от политических деклараций и газетных передовиц до мемуаров и производственных отчетов. Привычными к очковтирательству были и командиры Красной Армии (с июля 1943 г. именовавшиеся офицерами): они никогда не были какой-то особой, замкнутой кастой советского общества… «Приказ по армии, – вспоминает, например, В.М. Иванов, служивший летом 1942 г. начальником разведки 322-го артиллерийского полка 117-й стрелковой дивизии 3-й ударной армии Калининского фронта, – требовал отчитываться о результатах стрельбы, за каждый выстрел. А как было увидеть результаты стрельбы, если кругом нас лес и с НП просматривались лишь небольшие открытые участки местности. […] При молчаливом согласии все научились складно врать. […] Если посчитать в сумме по донесениям, сколько рассеяно и уничтожено живой силы, подавлено и уничтожено средств, то получилось бы, что немецкая армия давно уже не существует. […] Более правильно подсчитывали свои потери. И то не всегда. Иногда занижали, а иногда преувеличивали. Как было выгоднее представить начальству»139. А вот свидетельство писателя В.В. Быкова – бывшего офицера-артиллериста: «Запомнился случай при наступлении, когда мой орудийный расчет оказался рядом с воронкой командира батальона капитана Андреева. […] Сидя в воронке с ординарцами и связистами, он руководил боем за недалекое село. Командир полка непрестанно требовал по телефону доклады о продвижении батальона, и Андреев, потягивая из фляги, то и дело бодро ответствовал: «Продвигаюсь успешно… Пытаюсь зацепиться за северную окраину… Уже зацепился… Сбиваю боевое охранение». Его роты при этом спокойно лежали себе впереди в голом поле, под редким минометным огнем из села […] А к вечеру где-то продвинулись соседние батальоны, и немцы оставили северную оконечность села, которую не промедлил занять батальон Андреева. Когда стемнело, комбат встретил там командира полка и доложил ему об удачной атаке, которой не было и в помине. Командир полка, кажется, остался доволен. Наверное, – я так думаю, – он сам схожим образом докладывал выше, в дивизию, а те – в корпус. Таков был негласный порядок, который устраивал всех»140.

Что же касается требований к наличию подтверждений наземных наблюдателей или проверяющих, то формально в советских ВВС они действительно были строже, чем в люфтваффе. Например, с 1944 г. воздушная победа должна была засчитываться только в случае представления фотоснимка упавшего самолета. В истребительной авиации ПВО такой порядок установили еще в ноябре 1942 г.141. А командующий 16-й воздушной армией С.И. Руденко в начале 1943 г. потребовал представлять еще и табличку с заводским номером, снятую со сбитой машины!

Однако между изданием приказов, инструкций, правил, законов и т. п. и их исполнением в Советском Союзе вообще и в Красной Армии в частности была, как известно, «дистанция огромного размера»… И «жесткие» требования непременного подтверждения воздушных побед наземными наблюдателями или проверяющими – столь превозносимые радетелями престижа советской авиации – на практике сплошь и рядом игнорировались! Именно сплошь и рядом: как показывают описанные ниже случаи, с подобными фактами немедленно сталкивается любой исследователь, который начинает подробно изучать документы интересующих его советских авиационных частей и соединений или собирать воспоминания летчиков-фронтовиков.

Во-первых, были все-таки части, где в конце войны сбитых стали засчитывать на основании одной лишь пленки фотокинопулемета. Так, из 94 самолетов, занесенных в июле 1944 г. на боевые счета пилотов 9-й гвардейской истребительной авиадивизии 2-й воздушной армии 1-го Украинского фронта, 6 подтверждались только пленкой фотокинопулемета (их могло бы быть и больше, но фотокинопулеметами в дивизии еще в октябре было оснащено лишь 6 «аэрокобр»). Из журнала учета сбитых самолетов противника, который велся в 16-м гвардейском истребительном авиаполку этой дивизии, явствует, что так же были подтверждены и два самолета, сбитые 24 апреля и 1 мая 1945 г. (только здесь атаку фотографировал не тот, кто ее выполнял, а другие летчики группы)142. Как видно из воспоминаний И.И. Кожемяко, такая же практика сложилась и в его 107-м гвардейском истребительном авиаполку 11-й гвардейской истребительной авиадивизии (тоже из 2-й воздушной армии)143.

Во-вторых, на практике часто обходились без подтверждений с земли, одними рапортами свидетелей-летчиков. Так, по словам ветерана 1-го гвардейского истребительного авиаполка В.И. Клименко, в 1942–1943 гг., если летчик докладывал, что сбитый им самолет упал за линией фронта, а подтверждений тому от партизан получить не удавалось, то сбитый засчитывали на основании подтверждений других пилотов группы или экипажей прикрывавшихся истребителями ударных самолетов. О том же сообщает и воевавший (в 31-м, 236-м, 111-м гвардейском и 40-м гвардейском истребительных авиаполках) до весны 1945-го А.Е. Шварев: если, согласно докладу, сбитый упал за линией фронта, «здесь уже верили словам летчиков». А в действовавшем под Мурманском 145-м (затем – 19-й гвардейский) истребительном – по словам воевавшего в нем в 1941–1944 гг. И.Д. Гайдаенко – так поступали в тех случаях, если летчик сообщал о падении сбитого в море144. В 11-й гвардейской истребительной авиадивизии в 1943–1945 гг. порядки были еще либеральнее. Правда, в ее 867-м (затем – 107-й гвардейский) истребительном авиаполку – как сообщает тот же И.И. Кожемяко – по одному лишь докладу свидетеля-летчика победу засчитывали, только если свидетель имел хорошую репутацию. Но вот в 814-м (затем – 106-й гвардейский) истребительном – как явствует из воспоминаний воевавшего в нем К.Г. Звонарева – подтверждение наземных войск вообще запрашивали только в том случае, если предполагаемая победа была одержана во время «свободной охоты». Обычно же обходились подтверждениями экипажей Ил-2 (сопровождением которых в основном и занимался полк)145. А Н.П. Цыганков, отвечая на вопрос интервьюера о принятых в 1942–1944 гг. в 21-м истребительном авиаполку ВВС ВМФ правилах засчитывания сбитых, о подтверждениях с земли вообще не упомянул! Как вытекает из его слов, для засчитывания требовались лишь свидетельства других летчиков группы или экипажей сопровождаемых штурмовиков146. И это при том, что 21-й воевал не столько над Балтийским морем, сколько над сушей…

О том же свидетельствуют и введенные А.И. Табаченко в научный оборот документы штаба 9-й гвардейской истребительной авиадивизии и ее 16-го гвардейского истребительного авиаполка. Еще можно понять, когда по одним лишь рапортам летчика и его ведомого (утвержденным или даже «подтвержденным» не летавшими с ними командиром дивизии или полка) было засчитано 7 побед, заявленных в 16-м полку после вылетов на «свободную охоту» над Черным морем (гвардии подполковнику А.И. Покрышкину и гвардии капитану Г.А. Речкалову в декабре 1943 г.) и в тыл противника (Покрышкину в том же месяце и гвардии капитану А.Ф. Клубову в августе 1944 г.)147. Ведь в этих случаях советских наземных войск внизу не было. Однако из ведшихся в 16-м полку в 1943–1945 гг. журналов учета сбитых самолетов противника – единственных официальных документов подобного учета, утверждавшихся командиром части и проверявшихся штабом дивизии, – следует, что в большинстве случаев (!) без подтверждений наземных войск обходились и тогда, когда воздушный бой проходил над их расположением. Из примерно 200 описанных в работе А.И. Табаченко по этим журналам официальных побед летчиков 16-го гвардейского наземными войсками были подтверждены… только 28. В остальных случаях победы подтвердили либо другие летчики группы, либо они вместе с персоналом радиостанции наведения и/или другими наземными свидетелями-авиаторами, либо вообще (хоть и редко) пленка фотокинопулемета!148

При этом нельзя предположить, что подтверждения наземных войск были, но пришли в полк позже и в журнале поэтому отражены не оказались. Во-первых, из работы А.И. Табаченко хорошо видно, что ряд сведений в журнал вписывали и задним числом, а в записях о 10 победах, одержанных 30 августа 1943 г., графа «Подтверждение» осталась вообще не заполненной. А во-вторых (и это главное), отсутствие подтверждений на многие из засчитанных сбитых официально признавали и штабы 9-й гвардейской дивизии и 16-го гвардейского! Согласно отчетности первого из них, из 94 побед, засчитанных пилотам дивизии в июле 1944 г., «наблюдением с земли» (в том числе осуществлявшимся, возможно, и авиаторами из своей дивизии, т. е. заинтересованными лицами) подтверждалось лишь меньше половины – 44 (еще 6 – пленкой фотокинопулемета, а 44 – одними свидетельствами участников воздушного боя). В августе 1944-го из 30 побед «наблюдением с земли» были подтверждены 14 (т. е. опять-таки меньше половины), пленкой фотокинопулемета – 2, а участниками воздушного боя – 14149. Не исключено, что количество свидетельств наземных наблюдателей было и еще меньше. То, что в обоих случаях их число оказалось равным числу свидетельств летчиков, наводит на мысль о делавшихся второпях подтасовках…

В «Справках о подтверждении на сбитые самолеты противника», оформленных для гвардии подполковника А.И. Покрышкина и гвардии капитана Г.А. Речкалова и подписанных начальником штаба 16-го гвардейского полка гвардии подполковником Я.М. Датским 21 декабря 1943 г., подтвержденными наземными войсками значатся лишь по 3 из соответственно 17 и 29 упомянутых в этих документах побед. По 7 и 16 побед соответственно подтверждаются лишь свидетельствами других летчиков группы, а остальные – либо свидетельствами других летчиков группы плюс наземных наблюдателей-авиаторов, либо (одна победа) докладом самого летчика. При этом одна из трех имеющих, согласно справке, подтверждение «наземников» побед Покрышкина не числится в полковом журнале учета сбитых самолетов противника. А другая (одержанная якобы 21 сентября 1943 г.) вписана в журнал задним числом, после записей за 29 сентября, и значится там как подтвержденная только свидетельством ведомого летчика…150

В-третьих, на практике сбитых зачастую засчитывали вообще без подтверждений! «В советских ВВС в первый период войны, – уверяет, не желая видеть разницы между бумагой и жизнью, Г.Ф. Корнюхин, – воздушные победы засчитывались летчикам только на основании письменного свидетельства наземных войск»151. Однако в 6-м истребительном авиакорпусе ПВО в июле 1941-го обходились не только без подтверждений с земли, но и вообще без каких бы то ни было подтверждений – засчитывая победу на основании одного лишь доклада пилота! А точнее, на основании одного лишь предположения пилота о том, что он сбил немецкий самолет! Так, после боев, проведенных летчиками 34-го истребительного авиаполка в ночь на 22 июля 1941 г. над юго-западным Подмосковьем, в районе Алабино – Наро-Фоминск – Боровск, капитану М.Г. Трунову сбитый был записан постольку, поскольку обстрелянный им бомбардировщик «Юнкерс» Ju88 «снизился до бреющего», младшему лейтенанту А.Г. Лукьянову – поскольку Ju88 (или похожий на него бомбовоз «Дорнье» Do17), который он поразил пулеметным огнем, «резко снизился», а младшему лейтенанту Н.Г. Щербине и вовсе только потому, что он «с дистанции 50 м выпустил две очереди в двухмоторный бомбардировщик», который сразу же после этого был потерян им из виду (!)… Докладывая об этих боях командиру корпуса, командир 34-го полка майор Л.Г. Рыбкин каждый раз особо оговаривал, что «подтверждений нет», что падения обстрелянных самолетов никто не видел, но победы были все-таки засчитаны!152 По-видимому, «наверху» срочно требовалась победная реляция… «Примеры достаточно типичны, – подчеркивает работавший с документами 6-го авиакорпуса Д.Б. Хазанов, – и их можно продолжить»153.

Старшему лейтенанту С.В. Тютюнникову из 19-го истребительного авиаполка истребительной группы ПВО Ленинграда 6 июля 1941 г. тоже засчитали победу на основании одного лишь его доклада о падении атакованного им финского бомбардировщика «Бленхейм» (в действительности тот был только поврежден, а не сбит)154.

Укажем (вслед за Ю.В. Рыбиным) и на последний бой знаменитого Б.П. Сафонова из 2-го гвардейского смешанного авиаполка ВВС Северного флота, прошедший 30 мая 1942 г. над Баренцевым морем. Три Ju88, якобы сбитые гвардии подполковником Сафоновым в этом бою, были занесены на его боевой счет на основании одного лишь его устного доклада (а точнее, двух неопределенных фраз, переданных летчиком по радио: «Двух трахнул» и «Бью третьего»155). По одним лишь докладам – только уже письменным – засчитали по одному сбитому «юнкерсу» и двум другим участникам этой схватки: гвардии капитану П.И. Орлову (правда, с оговоркой «предположительно») и гвардии старшему лейтенанту В.П. Покровскому. Воздушных свидетелей ни у кого из них не было – все трое вели бой самостоятельно и действий друг друга не наблюдали. А наземные (в данном случае корабельные) наблюдатели прямо опровергли заявления летчиков о победах! Командир дивизиона миноносцев, над которым шел бой, доложил, что его подчиненные зафиксировали падение только одного самолета – истребителя «томагаук»156 (на самом деле это был почти не отличавшийся от него внешне «киттихаук» сбитого в этом бою Сафонова). Однако «наверху» это никого не смутило… Больше того, третий Ju88 Сафонову засчитали даже без его доклада: ведь он сообщил лишь о том, что атакует этот самолет, но не о том, что сбил его! (Кстати, из уточненных по нескольким немецким источникам списков потерь 5-го воздушного флота люфтваффе явствует, что 30 мая 1942 г. враг потерял над Баренцевым морем не пять, а лишь два бомбардировщика Ju88 – по одному из I и II групп 30-й бомбардировочной эскадры157.)

Столь же вольное обращение с «жесткими» правилами засчитывания воздушных побед наблюдаем мы и во втором периоде войны. Например, Bf109, занесенный после упоминавшегося выше боя 19 апреля 1943 г. на боевой счет однополчанина Б.П. Сафонова гвардии капитана З.Г. Сорокина, подтверждался лишь свидетельствами других участников этой схватки; отсутствие подтверждений с земли начальство опять проигнорировало!158 Гвардии старшему лейтенанту А.А. Мокрянскому из 88-го гвардейского истребительного авиаполка 8-й гвардейской истребительной авиадивизии 2-й воздушной армии Воронежского фронта два пораженных им 3 июля 1943 г. в районе города Сумы FW189 вообще засчитали по одному лишь его докладу!159 Абсолютно никаких свидетелей не было и у пилотов 16-го гвардейского истребительного авиаполка 9-й гвардейской истребительной авиадивизии гвардии старших лейтенантов В.И. Фаддеева и А.Ф. Клубова, гвардии лейтенанта И.К. Олефиренко и гвардии капитана Г.А. Речкалова, доложивших соответственно 29 апреля, 26 августа, 27 августа и 16 октября 1943 г. о сбитии ими по самолету. Однако эти самолеты – соответственно Bf109, Bf109, FW189 и Ju88 – все-таки занесли на их боевые счета! Так же поступили в 16-м гвардейском (летавшем уже в составе 2-й воздушной армии 1-го Украинского фронта) и с двумя FW190, предположительно сбитыми 16 июля 1944 г. над северной Львовщиной гвардии младшим лейтенантом В.А. Березкиным и гвардии лейтенантом В. Турченко (об одном из них Березкин доложил лишь, что он «с дымом ушел с пикированием на свою территорию»). Показательно, что штаб полка сделал это в последние дни июля – когда надо было подводить итоги боевой работы за месяц… Засчитали в полку как сбитый 25 февраля 1945 г. над Лаубаном в Нижней Силезии и FW190, место падения которого гвардии старший лейтенант К.В. Сухов не наблюдал, а видел лишь, что «немец» задымился и загорелся160…

Фактически совсем не подтвержденными оказывались и некоторые из побед, засчитанных на основании свидетельств других участников воздушного боя. Вот лишь случаи, взятые все из той же составленной А.И. Табаченко подробнейшей хроники боевой работы 16-го гвардейского истребительного авиаполка. 9 апреля 1943 г., в начале воздушных сражений на Кубани, красноармейцу И.П. Степанову засчитали победу над Bf109, о котором даже летчик-свидетель мог сказать лишь то, что тот «уходил со снижением с дымящим мотором» (т. е., возможно, не получил фатальных повреждений, а просто отрывался от преследования на форсаже). 10 апреля «мессер», который, по сообщению свидетелей, лишь «задымился и ушел со снижением к земле» и падение которого «не наблюдалось», был засчитан гвардии младшему лейтенанту В.Е. Бережному. А 26 мая Bf109, который, по докладу свидетеля, «с дымящим мотором развернулся и со снижением ушел на запад», снова был занесен на боевой счет И.П. Степанова – теперь уже гвардии младшего лейтенанта161…

Из двух Bf109, упавших, согласно докладу гвардии майора П.К. Еремина и гвардии лейтенанта М.М. Новикова, 28 декабря 1944 г. в 6 км южнее Пинчува в южной Польше, высланные для проверки истребители обнаружили лишь один – но засчитаны были все равно два!162

Еще более впечатляющую картину рисует доклад старшего офицера Генштаба при Воронежском фронте полковника М.Н. Костина об итогах оборонительной операции войск фронта на Курской дуге 4—23 июля 1943 г. «По всей вероятности, – указывал Костин, – данные о 811 сбитых [2-й воздушной армией. – А.С. ] самолетах противника преувеличены, т. к. сведения получались по докладам летчиков, не контролировались ни командирами соединений и частей, ни штабами [т. е. инстанциями, обязанными запрашивать подтверждения наземных войск. – А.С .]»163. Однако все эти 811 самолетов летчикам, судя по всему, были все-таки засчитаны! Ведь доклад Костина датирован 23 августа 1943 г.; за месяц, прошедший после окончания оборонительной операции, рапорты летчиков могли быть проверены и перепроверены – тем более что территория, над которой проходило большинство июльских боев, уже к 3 августа вновь оказалась занята советскими войсками. И тем не менее никакой другой цифры к 23 августа так и не появилось – значит, все претензии летчиков на воздушные победы были удовлетворены без проверки. Таким образом, мы сталкиваемся с фактом нарушения правил засчитывания воздушных побед в масштабах целой воздушной армии…

Наконец, встречались в советских ВВС и те самые случаи сознательного очковтирательства, в которых у нас обвиняют люфтваффе! Из десяти летчиков-фронтовиков, которым в начале XXI в. был задан вопрос: «Не практиковались ли приписки к счетам воздушных побед?», однозначно отрицательный ответ дали лишь четверо – В.И. Клименко, Г.В. Кривошеев, С.З. Букчин и Б.А. Шугаев (соответственно из 1, 31 и 129-го гвардейских и 66-го истребительных авиаполков). А.Е. Шварев уже поручился тут только за своих однополчан (а относительно других затруднился: «Черт его знает»), осторожный ответ дал и его однополчанин по 111-му гвардейскому истребительному С.Д. Горелов («Трудно сказать»)164. Л.З. Маслов из 31-го истребительного (также отвергший подозрения в отношении своих однополчан) в целом дал уже почти положительный ответ: «Конечно, в других полках приписки вполне могли быть. В некоторых случаях нельзя же проверить. […] «Над горами гнался, гнался и сбил…» Кто здесь подтвердит? Все бывало»165.

А трое ответили однозначно положительно! «Были», – прямо ответил на вопрос о приписках В.А. Канищев, воевавший в 86-м гвардейском истребительном авиаполку в августе – сентябре 1943-го и в 1944–1945 гг., – и назвал фамилию майора А.Н. Дергача («Почему говорю? У него был ведомым Миша Минаков [М.А. Минаков. – А.С .], тот рассказывал»)166. «Были, – заявил и И.И. Кожемяко. – Не часто, но бывало» (и тоже привел пример, когда после одного из боев летом или осенью 1944 г. над Сандомирским плацдармом за Вислой он отказался подтвердить своему напарнику заявленную тем, но не одержанную в действительности победу, а командир их 107-го гвардейского истребительного авиаполка эту «липу» все-таки засчитал)167. А Б.С. Дементеев, сражавшийся в 1943–1945 гг. в 101-м гвардейском истребительном, мог назвать уже несколько человек из одной только своей части: «Вообще если говорить о приписках, то, конечно, они были, но занимались ими всего несколько человек в полку [и это считалось достижением! – А.С. ]. Их знали, но ничего сделать не могли». (Правда, приведенный Дементеевым в качестве примера С.С. Иванов объявлял своими сбитые хоть и не им, но действительно сбитые самолеты – место падения которых он, специально держась в стороне от схватки, тщательно засекал и о которых потом докладывал – с указанием точного места падения! – как о сбитых именно им. Иными словами, на общем боевом счете советской истребительной авиации – который нас только и интересует сейчас – его ложь не отражалась. А ведомый Иванова Б.И. Степанов просьбы ведущего подтвердить не одержанную в действительности победу не выполнял…168).

О случае сознательного очковтирательства рассказал (не дожидаясь вопроса) и И.Д. Гайдаенко. По его словам, он лично наблюдал, как в декабре 1941-го летчик 609-го истребительного авиаполка ВВС 32-й армии Карелльского фронта В.П. Миронов, расстреляв боезапас в воздух, доложил после приземления о том, что сбил финский самолет169.

И.И. Кожемяко поведал и о приписках, осуществлявшихся уже не самими пилотами, а штабом полка: «Там пошлют старшину, чтобы он у наземных частей сбитого подтвердил, а он определит, что упал сбитый на стыке частей. Так он и у тех справку возьмет, что мы сбили, и у других. И выходит, что сбили мы не один самолет, а два» (правда, уточняет Иван Иванович, «мухлевали» таким образом «не часто»)170. В 16-м гвардейском истребительном именно, по-видимому, штаб приписал А.И. Покрышкину и его преемнику в должности комполка Б.Б. Глинке одержанные ими якобы соответственно 9 апреля 1943 г. и 14 июля 1944 г. победы над Bf109. Запись о первой из них внесена в полковой журнал учета сбитых самолетов противника задним числом, а один из трех указанных в записи летчиков-свидетелей эту победу наблюдать не мог, так как в одной группе с гвардии капитаном Покрышкиным в тот день не вылетал. А победа, записанная гвардии майору Б.Б. Глинке, не подтверждается журналом боевых действий полка и прямо опровергается воспоминаниями самого Бориса Борисовича, согласно которым он не успел даже приблизиться в том вылете к группе немецких самолетов, как был сбит огнем с дальней дистанции. Очевидно, в штабе полка решили «морально поддержать» своего тяжело покалечившегося в тот день при вынужденной посадке командира171…

Итак, пресловутое требование подтверждать воздушную победу свидетельствами наземных проверяющих в советских ВВС 1941–1945 гг. зачастую либо не выполнялось, либо выполнялось с точностью до наоборот – когда наземные войска или проверяющие от ВВС охотно «подтверждали» не одержанные в действительности победы, т. е. занимались очковтирательством. Встречались и случаи сознательного очковтирательства со стороны авиаторов. Таким образом, не только немецкие, но и постоянно восхваляемые у нас советские правила подтверждения претензий на воздушную победу не гарантировали от завышения числа сбитых летчиками-истребителями самолетов.

Нельзя ли, однако, установить, какая из сторон завысила число воздушных побед своих летчиков-истребителей в меньшей степени? Приведенные нами выше сведения о соотношении числа официально засчитанных и реально одержанных в нескольких десятках воздушных боев побед говорят о том, что такой стороной была немецкая. Если советская завышала реальные успехи своих летчиков-истребителей в этих боях в 3–9 раз (в среднем – в 5,3 раза), то немецкая – только в 1,3–4,3 раза (в среднем в 2,4 раза). О том же говорят и результаты проверки официальных боевых счетов нескольких немецких и советских асов – проверки, осуществленной по документам противоположной стороны, фиксировавших боевые потери своей авиации. Оказалось, что, например, Х.-Й. Марсель из I группы 27-й истребительной эскадры, за которым числилось 158 официальных воздушных побед, в действительности сбил 120 самолетов, т. е. результаты, достигнутые этим асом, немцы завысили лишь в 1,32 раза. А официальные результаты Й. Приллера из 26-й истребительной эскадры вообще не были завышены ни на йоту: английские и американские документы подтверждают сбитие всех из 101 занесенного на его счет самолета!172 В то же время П.С. Кутахов, воевавший на Карелльском фронте сначала в 145-м (впоследствии – 19-й гвардейский), а затем в 20-м гвардейском истребительных полках, сбил не 13 (как считается официально), а лишь от 3 до 6 немецких самолетов, Б.П. Сафонов из 72-го (затем – 2-й гвардейский) смешанного авиаполка ВВС Северного флота – не 20, а от 4 до 8, а сражавшиеся в том же полку (в конце 1942 г. он стал 2-м гвардейским истребительным авиаполком ВВС ВМФ) Н.Д. Диденко и Н.А. Бокий – соответственно не 14 и 17, а от 3 до 8 и от 3 до 10 (точные цифры установить нельзя, так как почти во всех боях с участием этих пилотов на сбитие каждого из реально потерянных немцами самолетов претендовало сразу несколько советских летчиков)173. Иными словами, официальные результаты Кутахова завышены в 2,17—4,33 раза, Сафонова – в 2,5–5 раз, Диденко – в 1,75—4,67 раза, а Бокия – в 1,7–5,67 раза (в среднем – в диапазоне от 2 до 5 раз).

Сказанное выше заставляет, между прочим, с бо


Источник: http://www.universalinternetlibrary.ru/book/63223/chitat_knigu.shtml


Смирнов а.а почему сталинские соколы воевали хуже люфтваффе м 2017

Смирнов а.а почему сталинские соколы воевали хуже люфтваффе м 2017

Смирнов а.а почему сталинские соколы воевали хуже люфтваффе м 2017

Смирнов а.а почему сталинские соколы воевали хуже люфтваффе м 2017

Смирнов а.а почему сталинские соколы воевали хуже люфтваффе м 2017

Смирнов а.а почему сталинские соколы воевали хуже люфтваффе м 2017